eelmaa.life → место, где живут мои тексты: заметки с тегом книги

Читая «Монкри»

Wed, 24 Apr 2024 20:00:00 +0300

Из истории многочисленных отеческих обманов милого, наивного дитяти. Вот что делать, если папа любит «Графа Монте-Кристо», а ребенок, подлюка, ни в какую не хочет читать? После того, как увидел два толстенных тома. Тут на выручку приходит врожденная и приобретенная папина страсть к жульничеству.

Ребенок, конечно, читает. Но либо сказки, либо «Манюню», либо какую-то хрень про приключения П. Осликова. Папа терпит днем, но наступает вечер, и под вой из Гримпинской трясины достается что-то сложное и непонятное. Потому что папа приходит и начинает читать то, что ему нравится.

Возмущаться и сопротивляться бессмыссленно — безальтернативной альтернативой станет погашенный свет и захлопнутая дверь. Уж лучше не попискивать и слушать непонятное, чем в темноте лежать — это Вова усёк.

Но раньше этот мерзкий папа приходил с книжками, и можно было хотя бы увидеть обложку. А теперь, гад, с телефона читает. И раньше хотя бы сообщал, что за книжка, а теперь: «Глава первая» и поехали…

Кто такой Эдмон Дантес, которого не любит Данглар, Вова не знает, поэтому уже 8 глава идет непонятной книжки без названия. Пару раз в тексте упоминалось «Монте-Кристо», но хитрый папа на ходу прочитал «Монкри», и заговор не был раскрыт.

Выясняем, почему Наполеона звали корсиканцем, что он делал на Эльбе (если должен быть на острове Св. Елены), кто такие арматоры и почему девушку назвали по фамилии автоконцерна. Скоро будет рассказ аббата Фариа и беседа про Чезаре Спада с его сокровищами.

Задача — втянуть в преступное сообщество монтекристофилов до того, как заговор разоблачится.

24 апреля 2024 года

Ненужные книги

Mon, 22 Apr 2024 20:00:00 +0300

А история, собственно, такая.

Жил-был военный врач С. Он был приличным человеком, считал, что книг в доме должно быть много, интересовался историей войн, искусством, поэзией. Зарабатывал для своего времени он достойно, значит, мог покупать книжки регулярно, числился во многих очередях на выкуп ПСС, что и делал.

У них была дочь З., химик, которую родители с детства приобщали к культуре (выставки, филармония, музеи), она была начитана, у нее был широкий круг знакомых, и все знали, что подарки бывают разные, но книга — лучший.

А еще был инженер В., который очень любил книжки, часто покупал их (когда была возможность), многое привозил из различных командировок, собирал библиотеку для сына Ю.

Ю. в детстве читал, нельзя сказать чтобы много, но домашней библиотекой «пропитался». И стал филологом, потом учителем литературы, защитил диссертацию — все это сопровождалось приобретением книжек-книжек-книжек.

В итоге книжки врача С., химика З., инженера В. оказались в руках Ю. Приблизительное количество — около 2500. От раритетов XIX века и шикарных альбомов по искусству до журналов и сборников статей с тиражом в 100 экз. И решил Ю. разделить в соответствии со своими представлениями этот массив книжек на то, что точно должно быть дома, а что можно куда-то деть.

Получилось около 1000 книжек, которые захотелось оставить. И около 1500, с которыми надо расстаться, как бы ни было жалко.

Как оказалось, все эти полторы тысячи сегодня никакой ценности не представляют. И единственное, что возможно — это отдать за бесценок в скупку. Потому что в школы не отдать (вдруг там иноагент затесался?). Потому что эти советские издания есть у всех, не стоят ничего, и ими забито все Авито. Потому что весь худлит давно в цифре и пыльные листики шуршащие никто не читает, а уж тем более не хранит. Потому что дома держать все это воздуховытесняющее и жизнемешающее никто не хочет. Потому что...

Все понятно, но ощущения преотвратнейшие. И вопрос не в том, чтобы заработать, а чтобы передать их тем, кто ими будет пользоваться. Но никому не надо. Хорошо, что С., З. и В. этого не увидели.

То, что нужно отдать, складировано вот так на полу, кучками. И ждет своей горестной участи.

22 апреля 2024 года

Гербы для второклассников

Wed, 17 Mar 2021 00:00:00 +0300

Мня себя персонажем несколько методически подкованным, печально я гляжу на наше поко... на детские учебники.

История такая.

Дома заведена следующая традиция. Есть разделение: патриции (в моем лице) занимаются элитарным английским, демос (в лице жены) разбирается с остальным тленным — русским, математикой, окружайкой (какое милое слово!). Но иногда темные люди воздевают очи к парнасу, и приходится снисходить.

2-й класс. Рабочая тетрадь по окружающему миру. За авторством некоего А. А. Плешакова, видного методиста. Материал про столицу нашей родины — Москву.

Задание см. на картинке.

С гербом Москвы разобрались — это изображение дано в учебнике. А вот что делать с двумя другими гербами? Лев в короне с мечом. Плица на белых городских стенах. И формулировка: «узнай из дополнительной литературы, в Интернете, гербы...»

Хмммм....

КАК?

Второклассник, шествуя важно в спокойствии чинном, идет в Гугл? Ок, и что он там вбивает: «красный герб и синий герб»? Наверное, автор А. А. Плешаков предполагает, что крошка-сын-к-отцу-придет-и-просит. Ок, родитель увидит этот квест. И куда пойдет искать?

Я, конечно, решил задачку. Сфотографировал гербы крупно на телефон, отправил в Дропбокс, оттуда загрузил 2 фото в Google.Картинки — поиск выдал похожие гербы. Оказалось, что Владимира и Орла. А где методичка для родителей, как установить на комп Дропбокс и как грузить картинки в Гугл? А. А. Плешаков не дописал, гад?

А какой путь предполагали авторы рабочей тетради? Как они видели вечер мирной семьи, где водятся второклассники, в столкновении с таким квестом?

Или я неправильно чувствую?

Книги в домашней библиотеке

Sun, 08 Jul 2018 03:00:00 +0300

По поводу стоящих у нас на полках книг,
которых мы не читали и, наверное, никогда
не прочтем: у каждого из нас, вероятно, есть
склонность откладывать в сторонку книги,
которые мы наметили прочитать, но попозже,
попозже, может быть, когда-нибудь, в другой
жизни. Как ужасны стенания умирающих:
пришел их смертный час, а они так
и не взялись за Пруста!

Жан-Клод Карьер

Сколько себя помню, вокруг меня всегда было очень много книг. Бывало, что не было денег, друзей, еды, смысла в жизни, а вот книги — они были всегда. Не то, чтобы мои родители были изощренными библиофилами, да и особо редких изданий дома не находилось. Но книги были всегда, они постоянно появлялись, к ним трепетно относились, приходящие в гости люди о книгах говорили, да и сами мы, ходя в другие дома, видели книжные полки как обязательный элемент интерьера. Как-то по-иному реальность и не воспринималась. До сих пор странно себя ощущаю, приходя в дом, где по стенам книг мало или нет совсем. Неуютно.

В детстве была естественность чтения (хотя назвать себя много читающим подростком мог бы вряд ли), потом был филфак, потом работа в школе — так что четверть века книги постоянно возникали и множились. И формировали домашнюю библиотеку, оставляя полками следы жизненных этапов и увлечений. Я не знаю, никогда специально не считал, сколько томов и томиков в домашней библиотеке (немного, тысячи 2-3, наверное), тем более, что она ранее была рассеяна по двум квартирам, а теперь уже и в Крыму «наросло» два новых книжных шкафа. Это все, не считая угрожающе множащихся и повсюду раскиданных детских книжек сына. И стало понятно, что с этим надо что-то делать, чтобы осталось, где жить.

Недавно у любимого Эко (владельца 50-тысячной библиотеки!) в его замечательной книге-диалоге с Жаном-Клодом Карьером «Не надейтесь избавиться от книг» (из нее эпиграф) на глаза попался замечательный пассаж:

Я взял цену квадратного метра в Милане для квартиры, находящейся не в историческом центре (слишком дорого), но и не на пролетарской окраине. И мне пришлось смириться с мыслью, что за жилье с определенными городскими удобствами я должен платить 6000 евро за метр, то есть за пятьдесят квадратных метров площади — 300 000 евро. Если теперь я вычту двери, окна и другие элементы, которые неизбежно съедают, так сказать, «вертикальное» пространство квартиры, иначе говоря, стены, вместо которых можно было бы поставить книжные стеллажи, то остается только двадцать пять квадратных метров. Итак, один вертикальный квадратный метр обходится мне в 12 000 евро.
Подсчитав минимальную цену библиотеки, состоящей из шести стеллажей, самой дешевой, я получил 500 евро за квадратный метр. В квадратном метре из шести полок я мог бы, пожалуй, поместить триста книг. Значит, место для каждой книги обходится в 40 евро, то есть дороже самой книги. Следовательно, к каждой посылаемой мне книге отправитель должен прилагать чек на соответствующую сумму. Для альбомов по искусству, так как они большего формата, сумма будет гораздо больше.

Как-то мы не часто задумываемся над тем, сколько стоит хранение книги, просто купим (примем в подарок) одну, еще одну, ну еще одну-две-три... а в итоге жить-то где? Это, конечно, не автомобиль и понятие амортизации здесь не подходит, но все-таки...

Получается, что вопрос о том, которую книгу в не самом резиновом доме оставить и которой «позволить» занимать место в своем жилище — далеко не праздный. Поделюсь своим вариантом.

Только не ПСС!

Одно-два поколения назад люди покупали очень много ненужных книг. Вижу и по доставшейся мне библиотеке, и по библиотекам в других домах. Книги покупали не все, но покупавшие стояли за ними в сумасшедших очередях, бились за подписки в разных «Подписных изданиях», чтобы потом годами выкупать серию по одному тому; и не дай бог пропустить — найдешь потом втридорога только у букинистов! А если вспомнить про «макулатурные» издания — дюма/пикули/штильмарки? Обретенную с таким боем книгу даже не было мысли выкинуть, запись в ней не карандашом, а ручкой требовала покаяния, свои книги (даже не новые) люди дарили очень осторожно.

А книжный шкаф дома (хоть один!) — это был и признак хозяев из приличного общества, и предмет интерьера — как портрет старины Хэма на стене. И как же оставить в нем пустые полки, книг же должно быть много! Вот и появлялись полки из многих непрочитанных, подчас неразрезанных собраний сочинений. Кто не помнит зеленого Бальзака, синего Гоголя или розового Вальтера Скотта? К слову, в этом 20-томнике Скотта, в последнем томе после зануднейшего «Графа Роберта Парижского» идут дневники писателя. Кто в здравом уме их читал (ну был, конечно, некий идиот, но не будем пальцем тыкать, а то автору обидно совсем будет)? А хранили все, без них ПСС не полное. Выпущено в 1960 году, тираж 300000 (триста тыщ!!!), конечно, все распродано. Вот и представьте 300 тыс. квартир, в котором стоял этот бессмысленный том (прямогоугольный параллепипед объемом 1560 см²) с дневниками сэра Скотта! Жуть.

Сегодня, эти пээсэсные богатства периода советских печатных станков можно обнаружить в любом букинистическом отделе книжных магазинов. Иногда цена за собрание не превышает 600 рублей (например). Думаю, людям того поколения очень грустно на это смотреть.

Об этом есть замечательная главка из «Кухни и кулуаров» Михаила Веллера под названием «Лучший в мире читатель». Очень люблю этот текст, приведу полностью):

А я тебе так скажу: делать нечего — вот и читают. Покупать нечего — покупают книги. Выделиться нечем — выделяются библиотекой как ингредиентом престижа. При нужде найти невозможно — хватают нужное и ненужное при первом случае.
Кто читает? высоколобые книги я имею в виду? интеллигент читает. Кто есть советский интеллигент? человек с высшим образованием и низшей зарплатой, без всяких возможностей создать себе материальное благополучие, работая по специальности. Он не может основать собственное дело, заработать миллион на изобретении, иметь всегда перспективу роста, работать по своему уму и способностям от пуза и расти без предела, — масса его умственной энергии невостребована, сенсорный голод не удовлетворен, объездить мир невозможно, купить свой хороший дом невозможно, оставить детям состояние невозможно, поэтому он всегда немного Манилов. И он читает — вдумчиво, истово, эмоционально. А создать ему американские условия — бросит читать к чертовой матери, вместо этого будет жить, работать и развлекаться.
Для нас чтение — отчасти сублимация, компенсация, опиум, онанизм и самоутверждение. Вопрос «Вы читали…?» заменяет обычно вопрос: «Вы отдыхали во Флориде?» или «Вы купили клинику?» или «Вы совершили то-то и то-то?».
С каким умным и образованным видом судили пять миллионов интеллигентов о среднепробной беллетристике «Плахи» или «Детей Арбата»! Нет светской жизни, нет свободной жизни, — даешь духовную жизнь!
А что делать? водка? футбол и рыбалка? выпиливание по дереву?
Когда человек урабатывается — ему не до сложных книг. А если в работе еще и видит смысл своей жизни — ему не до второй серьезной работы, каковой является чтение серьезных сложных книг.
Книг у нас больше покупают, чем читают, и больше читают, чем понимают. Потому что нет у нас, нет ста тысяч читателей Пруста! Зато есть пять миллионов, которые за треху охотно поставят его на полку, а себя — на ступенечку выше в табели о рангах: образованность у нас все же престижна.
Так просто: серьезные книги ведь серьезны не абсолютно, сами по себе, а относительно большинства других, менее серьезных, и воспринимаются небольшой частью читателей, более склонных и способных к этому, чем большинство. Это элементарно, да, Ватсон?
И глупо сетовать, что большинство все более предпочитает ТВ и видео. Рассказ о событии был заменой собственного увидения этого события, книга — заменой устного рассказа, а кино через эдакий диалектический виток предельно приближает нас к увидению и познанию события во всех красках, движениях и деталях: лучше один раз увидеть, утверждали, чем сто раз услышать.
Читать хорошо. Но жить все-таки лучше.

Сегодня от всей этой фетишистской библиогигантомании я пробую избавляться. В полном объеме серию книг оставлю только в случае исключительности ПСС. Как, например, пушкинского 1937-59 гг.: во-первых, Пушкина мало не бывает, во-вторых, все минимально претендующие на академичность нынешние издания всегда ссылаются именно на ТО, в-третьих, оно прекрасно, монументально сделано, и, наконец, в нем есть все признанные черновики поэта. Другой пример — 12-томные ПЛДР, которые изданы на отвратительной бумаге c отвратительной «школьно-учебнической» обложкой, но никто, кроме Д. С. Лихачева, с 1978-1985 гг. не опубликовал всю хронологическую линию текстов древнерусской литературы (хотя попытки были и не одна), так что пока менять не на что.

Домашние ПСС я потихоньку раздариваю (а желтый десятитомник Алексея Толстого просто взял, обвязал бечевкой и поставил на улице около урны, надеюсь, у него нашелся преданный поклонник), взамен стараясь купить (получить в подарок) в хорошем издании именно те книги автора, которые люблю, а не которые кто-то хитрый и большой затолкал в n+1 ряд одноцветных обложек. У того же Скотта я бы оставил «Уэверли», хрестоматийного «Айвенго» и прекрасный «Талисман», у Бальзака — «Евгению Гранде», «Гобсека», «Шагреневую кожу» и «Блеск и нищету куртизанок», у Диккенса — «Посмертные записки Пиквикского клуба», «Лавку древностей», «Домби и сына». Кто-то другой оставил бы что-то другое (холивары можно не устраивать), просто пусть будут отдельные книги в хороших изданиях. Что такое «хорошие издания» — ниже.

Ставить на полку только хорошие книжки!

С местом в доме, всегда дефицитным, разобрались. Отсюда главным вопросом при покупке (или оставлении книги) у меня всегда становится: вижу ли я эту книгу на полке, готов ли ее оттуда снять и поставить обратно на место, смогу ли мимо нее ходить?

На этом «ломается» масса желаний в книжном магазине (стеллажи с глянцевыми обложками и покетами просто не вижу). Да, скрепя сердце и прочитав (трижды) в электронке замечательного «Лавра» Водолазкина, я купил крайне плохое издание «АСТа». Пока другого нет, как выйдет — это ~~к черту выброшу~~ подарю кому-нибудь без сожаления. Или можно вспомнить «Воспоминания о войне» Николая Никулина — они издавались несколько раз, все разы плохо, но не иметь ее дома нельзя.

Поставить на домашнюю полку можно только хорошую книгу. Парадокс в том, что обычно уже прочитанную (вообще пространство дома предназначено, на мой взгляд, для уже прочитанных книг) — c трудом представляю себе полку с книгами «в очередь» и пометкой «вернуться на пенсии».

Чтобы оказаться на полке, «хорошая» книга должна быть:

Прекрасно издана. Критерий «прекрасности», понятно, сильно субъективен, сейчас издается много качественных томов, но как точка-ориентир я бы взял издания от «ВитаНова». Ограниченного (номерного) тиража, шикарно изданные, без ошибок, с авторитетной редакционной группой или репринтно воспроизводящую лучшее издание из существовавших ранее. Согласен, Вийон за 14 тыс., Свифт за 18 тыс. или «Мастер и Маргарита» с шелковым капталом за 120 тыс. — это очень дорого. Есть и более бюджетные книги, конечно, и они не менее прекрасные (про «ВитуНову» заговорил не то, чтобы специально, но вы ведь теперь при случае знаете, что автор рассматривает как хороший подарок, верно?:))) Конечно, такой перфекционизм соблюдать — несбыточная мечта.
Издана в авторитетной серии. Если меня интересует текст и он опубликован в «Литературных памятниках» — неважно какого года — я выберу его. Есть много русских переводов «Божественной комедии», но читаю с удовольствием только вариант С.М. Лозинского и комментарий И.Н. Голенищева-Кутузова. А «Круг Земной» мог выпустить только М. И. Стеблин-Каменский и только с комментариями А. Я. Гуревича. Памятники же. То же самое по поводу довоенных книг издательства «Academia», издававшихся в маленьких томиках (кстати, по поводу культурного феномена «Академии» несколько лет назад была замечательная книжка).
Тобой прожита. У меня есть дешевейшее издание текстов Альбера Камю харьковского (или минского) издательства «Фолио», которое я прочитал на первом курсе, а на четвертом и пятом писал с использованием этой книги бакалаврскую и дипломную работы. Она вся разрисована (и карандашом, и ручкой (кошмар!)), иногда настолько, что текст не всюду виден. Сперва были просто подчеркнуты нужные цитаты (нужные для чего-то), потом обведены и соединены линиями абзацы с обозначением параллелей на разных страницах (нелепая попытка создать гипертекст — почти как у Павича), на полях какие-то мысли и наблюдения. С этой книгой я вряд ли расстанусь — интересно читать текст сквозь призму своих же ранних прочтений, сопоставляя выделенное тогда и сегодня. Или тома русской классики из «БВЛ», с которыми я работал в школе — они все совершенно вандально разрисованы ручкой (черной, красной, какая под руку попалась) и переложены закладками — ну как с таким расстаться? А история с полной 58-томной «БМЛД» — она очень личная.

Зачем дома библиотека?

Учитывая, что уже лет 10 за редким исключением я читаю книги в только в электронке (и доступнее, и для работы удобнее), а в дропбоксовой папке лежит около полутора тысяч прочитанных и перспективных fb2-файлов, которыми при случае делюсь с умными знакомыми (книги там разные и странные, поэтому неумные знакомые спрашивают: а что там читать нормальному человеку?), остается вопрос: если удобно, экономно и все на карте памяти (в облаке), то может, и не надо покупать книги для домашней библиотеки? Чего энтропию разводить?

Думал об этом. Нет, все-таки надо. Во-первых, библиотека — как фотоальбом: стоят книжки, прочитанные в разные времена. Во-вторых, очень ценю чтение «низачем»: когда просто открываешь, читаешь и захлопываешь том, но не надо ни выписывать, ни подчеркивать, ни думать, когда пригодится и с какой пользой. Такая высшая степень гедонизма и сибаритства:) В-третьих, живая библиотека — лучший повод для разговора, это большой семиотический объект. Это как с портретами на стене:

— А почему вы повесили на стену N?
— А что вы про него знаете?» — и спущен курок разговора.

Наконец, в своей библиотеке просто очень тепло и светло, в ней много воздуха и смысла.

Это все, что останется после меня...

В уже упоминавшейся выше «Не надейтесь избавиться от книг» есть размышление Эко о судьбе его библиотеки после смерти:

...если у меня хорошая коллекция книг, в завещании я, скорее всего, укажу, что не хочу, чтобы она оказалась разделена, потому что я всю жизнь ее собирал. И тогда она либо будет подарена какому-нибудь государственному учреждению, либо куплена через аукцион «Кристи» крупной библиотекой, вероятней всего, американской. <...>
Что станет с моими книгами после моей смерти? Это решат моя жена и дочери. Просто в завещании я, наверное, оставлю такую-то книгу такому-то из моих друзей. Оставлю в качестве посмертного подарка, как знак, как эстафетную палочку. Чтобы быть уверенным, что он меня не забудет совсем. Я как раз размышляю, какую из книг я хотел бы завещать вам. Ах, если бы у меня был Кирхер, которого у вас не хватает… но у меня его нет. <...>
Коллекция говорит о вас, быть может, не меньше, чем ваши собственные произведения. О себе я могу сказать то же самое: эклектичность состава моей библиотеки многое может обо мне сказать. Всю жизнь меня упрекали в том, что я разбрасываюсь. Значит, моя библиотека является моим отражением...

Очень правильный подход. Может, кому-то пригодится. Или не пригодится. Неважно. Книги — они нужны для жизни, библиотека — категория крайне личная, интимная, ее формирование — дело только частное.

Буквально на прошлой неделе начал читать (на середине пока, еще не закончил) роман С. Р. Минцлова «За мертвыми душами» (в Сети есть текст). Опубликованный в 1904 году, по сути стилистически прекрасный роман конца XIX века (очень гоголевский) о том, как автор объезжает разрушающиеся дворянские гнезда и скупает / получает в дар книги прошлых времен. Замечательные сюжеты, написано с большим юмором, рекомендую. Но при этом с большой грустью прочитал в Википедии статью об авторе: о его усердных библиографических путешествиях, работе по систематизации найденного, и о том, что после эмиграции Минцлова собранная библиотека пропала.

Поэтому собирать книги впрок, для другого — впустую потраченные усилия: либо этому другому они будут не нужны вовсе (что печально, но слишком вероятно), либо этот другой будет покупать свои книги, которые, возможно, вы сами никогда бы на полку не поставили. Да, я без отказа покупаю много детских книжек сыну, но я не формирую его библиотеку. Важнее, чтобы он вырос, понимая, что вокруг него — хорошая библиотека и иметь ее человеку вкусно, чтобы у него появилось желание со временем создать библиотеку свою. А с моей он потом распорядится как сочтет нужным — мне все равно.

О сбыче мечт

Когда-нибудь потом, через много-много лет... (все это отдает каким-то вороньим невермором:)) у меня есть мечта перестать работать регулярно и каждодневно. И поселиться в собственном доме, где в одной большой комнате собрать и по одному мне понятной логике расставить всю свою библиотеку. В этом месте не будет много света (книги этого не любят), будет большой стол — чтобы поставить ноутбук, чайник и пепельницу. И несколько больших кресел, штуки 3-4 — с бóльшим числом людей не поговоришь. И хотелось бы провести в доме с такой комнатой чуть больше времени, чем можно представить на первый взгляд.

Что-то такое дачное.

Или такое тепло-комфортное.

Ну если совсем размечтаться, то такое вертикальное.

А на худой конец, хотя бы вот такое — бильбобеггинсовое:)

Какое-нибудь такое... И чтобы за пусть небольшим окном было много сосен. Вот тогда сбыча мечт будет полной.

Заметки на полях Cool Reader

Wed, 10 Jan 2018 03:00:00 +0300

В последнее время много думаю о книжках. Разных — прочитанных и нет. О том, как они изменяются со временем, что читалось в детстве, в молодости и теперь. Может, напишу об этом пару текстов, хотелось бы письменно подумать. Сейчас коротко об одной интересной функции одной интересной программы.

Для меня довольно давно стало понятно разделение между книжками электронными и бумажными. В 2006 году для одного сборника писал про различение электронных и аналоговых книжек в образовательном контексте, потом для книжки, изданной в «Просвещении» включил туда этот пассаж. Сегодня текст читается как очевидный и вероятный, в то время для многих было ново. Но не в этом дело. С тех пор в личном пользовании как-то все устроилось: большинство книжек читается в электронке (слава флибустам и рутрекерам), а после прочтения довольно часто приобретается бумажная версия. При условии, что такую книжку хочется видеть на полке и будет приятно читать не один раз.

Букридер, как, наверное, у многих, у меня не прижился. Не так важна емкость аккумулятора (в тундру я мало езжу), сколько то, что читалка — это single-function device, занимающий место в сумке. А на смартфоне читалка как одна из программ — удобно. Так как исторически у меня все смартфоны на Андроиде, то и читалка вполне традиционная — CoolReader.

Но разговор не о функционале программы.

Когда читаешь книжку и находишь что-то интересное — что обычно делаешь? Надо как-то выделить. В случае бумажной книги — подчеркиваешь. Если приличный человек — то карандашом, если вандал — то ручкой (хотя о вандализме и отношении к материальным информационным носителям как-нибудь в другой раз). Важно, что выделяешь. Ок, все выделил, книжку дочитал, что с этими «интеллектуальными выделениями» делать? Обычно ничего, все и остается в книжке — сложно представить себе педанта, который по прочтении переписывает умные мысли в тетрадочку. Или в отдельный текстовый файл набирает. Может, и есть такие, но не встречал.

В этом огромная проблема. Читаешь, выделяешь, но все остается в разрисованных полях или подчеркнутых строчках. И ставишь на полку. Все остается нигде. Ничего не найти, потом что-то случается с самой книжкой — украли, зачитали, разорвалась, переехал/потерял — и... все пропало.

CoolReader был выбран среди остальных читалок именно за эту одну функцию — за возможность выделения фрагмента (он здесь называется закладками) и последующего экспорта этих закладок. То есть читаешь, выделяешь, а потом раз — и получаешь все в аккуратно структурированном txt-файле.

Недавно читал, например, быковский «Один» — масса интересных мыслей, наводок на книжки, фильмы и проч. Выделял то, что «показалось» — получился файл. В первой строчке фрагмента выделен процент от общей длины книги, во второй — название главы (формат FB2 умеет рубрицировать текст), в третьей — непосредственно сам выделенный фрагмент. От слова и строчки — до абзаца, любой длины.

Что с файлом делать? Что угодно. Я складываю так «выжимки» из книг в Dropbox: всегда с собой, всегда найдешь цитату, если помнишь, откуда и о чем. А если не помнишь, то через F3 (поиск) ищешь во всей папке. По всем прочитанным книжкам. И все находится.

В общем, читайте книжки, выделяйте важное и сохраняйте в удобное место. Ощутимый остаток после прочтения остается.

Штампик

Fri, 19 May 2017 16:00:00 +0300

Из серии «удивительное рядом». Люблю ходить в артековское книгохранилище. Там масса удивительных книжек, да и чай с булочками сердобольные бабушки всегда нальют. Когда есть время — сидим-разговариваем. И иногда выплывают поразительные вещи.

Хожу вдоль полок, смотрю книжки. Вдруг одна коллега говорит:

— ЮВ, хотите раритет покажу?

Кто же откажется?

И достает старинную... нет, просто старую книжку. Открываю. Букинистический том собраний сочинений Добролюбова. Разрозненный том. Весь в библиотечных штампах. Ну да, дореволюционный. А в чем редкость, спрашиваю?

— А вы посмотрите в правый нижний угол. Видите штампик?

Читаю: «Гурзуфское поселковое управление». А ниже надпись... на немецком. И дата — 194...

Откуда? Да вот так. Немцы в период оккупации 1941-44 поставили. Орднунг же, знали, что пришли надолго, вот и руки дошли инвентаризацию проводить.

Дигитализированность

Sat, 21 Jul 2012 03:00:00 +0300

Отпуск. С удовольствием и много читаю. Естественно, не на бумаге, а с экрана смартфона. «Листаю» странички пальцем, нажимаю кнопочки... И начинаю наблюдать за собой странности.

Недавно попадается (простите, совершенно случайно) бумажная книга. То ли освещение таксебешное, то ли книжка старая и бумага пожелтела, но ловлю себя на том, что безрезультатно нажимаю на край страницы — надо же как-то шрифт увеличить.

Вчера еще не легче. Завтрак. Налил чаю, мажу бутерброд. Перед этим открыл какой-то дурацкий журнал, лежавший на столе. Бумажный. Читаю заметки-статейки. Проходит минута. Неожиданно сам для себя бросаю нож, булку и нажимаю в центр страницы журнала. Зачем? Да чтобы экран не погас и не нужно было разблокировать журнал.

Это патология? Расскажите, у вас такое происходит?

Поеду на дачу, возьму толстый бумажный том «Краткой истории искусств» — чтобы совсем уж не дигитализироваться и не одичать.

P.S. Комментарии коллег:

> Юрий, меня, видимо, пока не настолько засосала опасная трясина. Я, наоборот, листаю ридер упорно. Иногда еще послюнявлю пальчик:-)) (ЧУМработница)
> Заполняю как-то журнал учебной группы по известной тебе программе. Надо написать от руки (черными чернилами!) слова «Почта Gmail». После написания первого слова на секунду зависаю: а какие тут хот-кеи?! (Галина Культиасова)
> У меня все хуже — вообще с бумаги не могу читать. Первые минут 10 еще держусь, потом хочется открыть новое окно.... (ljudmillar)
> А у меня другая затея. Читаешь «бумажную» книгу, возникает потребность вернуться к ранее прочитанному — и судорожно ищешь, где тут нажать Ctrl+F ))) (З.Ю.)

21 июля 2012 года

Тихо было?

Thu, 16 Oct 2003 12:00:00 +0300

Линор Горалик некоторое время назад организовала новый раздел ЖЖ — «Дети 70-х». Чтобы не пересказывать — приведу disclaimer:

Этот журнал посвящен «детям семидесятых» — то есть нынешним 30+ летним, тем, чьи детство и юность пришлись на конец советской эпохи.

Я создала его, имея в виду в течение, видимо, недлинного какого-то времени написать книгу о нашем тогдашнем детстве. Но даже если по каким-нибудь причинам этот план не осуществится, мне кажется, что сам процесс беседы на эту тему может быть как-то всем интересен. Книга, естественно, не будет составлена из постов, а буду я пытаться тему за темой писать о событиях или явлениях, кажущихся мне знаковыми, в совсем публицистической манере. Может со врезками цитатными, может, нет. Но — так или иначе — мне кажется, что чем больше людей расскажут про свои собственные жизни, тем менее субъективной будет моя личная субъективная публицистическая попытка. Я много расспрашиваю друзей, собираю какой-то материал статистического и исторического порядка и вообще, но мне кажется, что живые воспоминания живых людей — тем более очень разных — сильно бы мне помогли. И я очень благодарна тем, кто этими воспоминаниями тут делится.

Мне хочется заниматься не ностальгией (даже если в чем-то она совсем уж неизбежна), как попытками понять, как устроено это наше — мое — поколение, что там у нас в начале. Сильно упрощая излагаю, но, наверное, общая идея ясна. Устроен этот журнал будет так: раз в некоторое время я буду помещать в него пост — создавать, иными словами, топик, — касающийся той или иной мелкой реалии тех времен и наших воспоминаний о ней. Меня будут в равной мере интересовать сентименты, подробности, случаи, слухи и теории, связанные с предложенным предметом.

Пересказывать содержимое постов я тут не буду, думаю, что целый ряд людей с большим интересом проведет за их чтением немало времени. На сегодня автором уже поднято немалое количество интереснейших тем — кубик Рубика, пионерский галстук, фильм «Гостья из будущего», В. Цой, Чернобыль, пионерлагеря, пепси-кола, дискотеки, Катя Лычева и Саманта Смит, школьная форма, эмиграция и другие. Говорить о том, что чего-то нет или что надо было поднимать совсем другие темы, думаю, некорректно — у каждого был бы свой круг воспоминаний, а что-то осталось бы малозначимым. Другое дело, что все перечисленные понятия волею судьбы стали для родившихся в 70-е годы своего рода культурными артефактами — закрепленными чуть ли не на подсознательном уровне застывшими моделями.

Отрадно, что цель сбора таких воспоминаний — предполагающаяся книга. Ее ценность, по моему мнению, превышает горы многотомных учебников истории последней четверти XX века. Если она увидит когда-то свет — она будет интересна вне зависимости от степени талантливости автора или композиционного построения — это будет живой портрет поколения. А моделирование этого портрета через И-нет — просто гениальная, хоть и простая идея!

Из состоявшихся русских работ подобного рода мне известна всего лишь одна книга — профессора истории Н. Б. Лебиной «Реформы и обыватели» — об истории повседневности 60-х годов. Хрущевки, «химизация» одежды, культурные мероприятия оттепели, теннисные столы в ЦПКиО — да, конечно, все это мелочи, но без них, только при помощи «официальной истории», потомку будет невозможно представить себе, чем жили люди того десятилетия, что это была за эпоха в сознании людей.

Некоторое время назад мне попалась книга современного французского историка Ле Руа Ладюри «Монтайю, окситанская деревня (1294-1324)». Редкая по своей занимательности монография для любителя такого рода литературы о средневековом быте, менталитете простолюдинов средневековой Европы. В двух словах идея книги в следующем. На рубеже 13-14 веков во Франции жила-была мало кому известная деревня Монтайю. Ни в каких событиях значимых она не отметилась, просто так существовала, никому не мешала. И тут внезапно обратила на себя внимание необычайно расцветшей в ней альбигойской ересью. Причем взрыв был настолько мощный, что пришлось прислать туда карательную экспедицию инквизиторов, которые быстро и разобрались — пережгли на кострах всех женщин, кошек, змей, пауков и прочих малозначимых существ. Мужские ряды, правда, тоже поредели основательно. Но перед тем, как тащить очередную жертву на костер, судьи с невероятной дотошностью составляли протоколы допросов «уличенных». Все это записывалось, объединялось в своды и отправлялось на хранение в монастырские архивы в качестве свидетельства отличного качества работы бравых клириков. Что, конечно, правда, ибо именно из отработанных тогда инквизиторами процедур выросла потом вся развитая европейская юриспруденция. Прошли века, и этот педантично составленный материал стал бесценным памятником быта, верований, культуры, поведения средневекового безграмотного крестьянина. По сути это единственный источник, о котором можно сказать, что здесь с читателем «говорят» действительные участники событий, а не домыслы, гипотезы позднейших исследователей. Пусть повод для говорившего — не самый подходящий (неприятно все-таки сознавать, что тебя потом на костер поволокут), но волею судьбы — единственный такой степени достоверности (о книге была статья в «Русском журнале»). О русской истории такая книга невозможна в принципе, ибо с никоновской реформы, а потом и с петровских времен все памятники старообрядчества планомерно уничтожались.

К чему я об этом вспомнил? Просто данная сетевая инициатива напрямую соотносится с указанными работами. Это подлинно исторический материал, который при определенном методическом подходе специалиста может составить картину миропонимания данной эпохи. То, что мы привыкли называть историей, и то, что под этим названием у нас преподается в школе, к настоящей истории не имеет ни малейшего отношения и должно называться совсем по-иному. Например, социальной фактографией. Загляните в любой школьный учебник или более авторитетный источник: Карамзина, Соловьева, Ключевского, Платонова — что вы там найдете? Герои, короли и князья, войны армий, возникновение и исчезновение государств… Да, все это было, но насколько это важно для простого человека? Много важнее, что в те времена чувствовал другой простой человек, возможно, предок нынешнего, и то, как он осознавал окружающий мир и себя в нем. Где эта информация есть? Практически нигде — ее осталось очень мало. Может, поэтому сегодня так интересно читать лотмановские «Беседы о русской культуре» — в них автор как раз реконструирует тот круг вопросов и проблем, которыми жил человек конца XVIII — начала XIX века.

Но реконструкция — не совсем факты. Небольшой пример. Что мы помним о 14 декабря 1825 года? Что дворяне вышли на площадь, выведя войска, убийство Милорадовича, пятеро повешенных, жены, отправившиеся в Сибирь. Более старшее поколение не обойдется без фразы Ильича про «узкий их круг» и «далёкость от народа». Всё? И что это нам дает? Ничего. Мы не объясним таким образом, откуда буквально за 20 лет сформировалось поколение совсем по-иному, чем до этого, мысливших дворян (в конце XVIII века представить декабристов не мог никто), не поймем, что руководило ими в таком отчаянном поступке, когда они ставили на карту все, включая и свою жизнь? Много больше объясняет маленький факт. Пушкинский друг Пущин, стоя в кандалах перед Николаем I, на вопрос «Как вы решились на такое?» ответил: «Иначе я считал бы себя подлецом». Здесь квинтэссенция декабристского сознания: у человека есть совесть, есть выбор — либо эти руки в цепях, либо переступить через себя и совершить подлость. И это сегодняшнему человеку много понятнее, нагляднее и ближе, чем сотни фактов и бессмысленных дат.

Но вернемся к «детям 70-х». То, что сегодня множество людей из разных точек страны (комментарии к каждой теме практически всегда зашкаливают за сотню) вспомнит об истории своего детства — бесценно. Пусть с ошибками, дурной стилистикой, с не всегда литературными словами, но это действительная история поколения, собрать которую на таком уровне бесконечно сложно. И это не позволит позже самим «семидесятникам» назвать себя потерянным поколением, безликим. Нет поколений безликих, есть неотрефлексированные эпохи. Которые могут по-лермонтовски сказать о себе:

Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.

Чтобы не произошло этого, давайте вспомним свои детские символы и артефакты. Если говорить о себе, то у меня будет вот такой список:

– Жвачка со вкладышами (особенно ценные — «дональды»). Русские длинные — апельсиновая, клубничная, мятная — не круто! У иностранцев их брать нельзя — они хотят нас отравить. Один мальчик в Никарагуа поднял с земли красивый фантик, а там была бомба — ему оторвало руку. «Chewing gum» и «Bubble gum» — дьявольская разница!
– Радионяня и «Спокойной ночи, малыши» с тетей Валей (тетя Таня похуже будет).
– Грампластинки про Незнайку, Алису, Али-бабу и зайца с отстегивающимися ушами.
– Тото Кутунью, Альбано и Ромина Пауэр — крутая музыка! А пластинку «Modern Talking» можно купить в булочной за 2 руб. 50 коп. Невероятная удача — переписать Мадонну, Пет Шоп Бойз и Аху у одноклассников. Правда, иногда их показывают в «Поп-антенне», но писать с телевизора — звук плохой.
– У пионерского галстука три конца, означавших единство пионерии, комсомола и партии. А окрашен он в цвет крови, пролитой поколениями неутомимых бойцов за наше с ваши счастливое будущее. Блатных приняли в первую очередь, надо сорвать с них галстук и сжечь.
– Lenin in London was constantly persecuted by bourgeois police (наследие английской спецшколы).
– Программа «Жилище-2000» — к этому сроку всем обещают отдельные квартиры.
– Мечта: чтобы на телевизоре была специальная кнопка, при нажатии на которую показывали бы Карлсона (о видиках тогда никто еще не слышал).
– В день смерти Брежнева отменили «Спокойной ночи…» — долго плакал.
– Электронная игра «Волк и яйца» — невероятный хайтек!
– Скейт «Вираж» за 32 руб. — самый классный, «Спорт» за 35 — отстой, потому что ноги соскальзывали и колеса пластмассовые (гудели по асфальту), а латвийская «Рола» — the best, но большая редкость! Лучший фильм — про скейтеров — «Столкновение» и «Достигая невозможного».
– Фанату «Кино» надо треснуть по роже — он Кинчева не любит.
– Марадона в 86-ом!!!
– «Эммануэль» — самая крутая порнуха.
– Журналы «Костер», «Пионер», «Парус», «Мы».
– Книги о пионерах-героях.
– Канадка за 40 коп. Один раз модельная — за 1 руб. 95 коп. — дома чуть не убили!
– Матчбоксовские (Matchbox) машинки.
– «Луна-парк» из Брно в парке Авиаторов.
– «Пектусин» — мятные таблетки (ментол и эвкалиптовое масло) — их можно есть по 40-50 штук.
– Магний можно украсть с завода «Красный химик», превратить в пыль напильником (много вечеров работы), положить вместе с марганцовкой и пропитанной селитровой бумажкой в баночку из-под нитроглицерина, поджечь и выкинуть с 9 этажа. Или взять гильзу, засунуть в нее спичечные головки, зажать плоскогубцами и положить на зажженную плиту в кухне, не забыв спрятаться за дверной косяк.
– Самые редкие марки — «Монгол Шуудан».
– «Карпаты» стоили 275 руб., «Верховина» — 280, а на мокике пусть дураки катаются.
– В «АБВГДейке» был Клёпа.
– Пластинки бывают не только большие черные, но и маленькие, а еще синенькие круглые (они еще есть в журналах и тогда вообще квадратные).
– Около станции «Скорой помощи» можно набрать использованные шприцы, а потом стрелять из них водой.
– Стеклянные шарики берутся неизвестно где, но они есть у всех.
– «Basf», «TDK», «Maxell», «Sony» — по 9 рублей. «МК-60» — дешевые, но они трут головки.
– Танцевать с девочкой можно только на «пионерском» расстоянии, иначе засмеют.
– Бочки с квасом (маленький стакан — 3 копейки, большой — 6).
– Жирные пирожки у метро за 5 коп. Говорили, что их делали из крыс и трупов, но все равно было вкусно.
– «Березка» и чеки, «Альбатрос» и боны.
– «Opal», «BT», «Пирин», «Родопи», «Интер» — круто! «Legeros» или «Monte-Cristo» — после этого не живут, а тем более — не разговаривают. Если нет денег — «Лайка», «Космос», «Полет». «Беломор» Урицкого лучше, чем Клары Цеткин.
– Польские «варенки» дороги, но можно и самому сделать — по рецепту из «Науки и жизни».
– Болгарские огурчики к Новому году по блату.
– «Медвежонок», «Школьник», «Орленок» — он же девчачья «Ласточка». А потом уже взрослый — «Харьков», «Аист» или «Украина». На камах и салютах ездят какие-то дураки. А если у тебя «Спутник» или «Турист» с 4 (!!!) скоростями — это совсем круто!
– Советский шарик — яйцо, чешским «Идеалом» можно убить. «Сухарь» и «Бутерброд» — плохие — у них пупырышки наружу, а «вьетнамка» (лучшая!) стоит 3 рубля. Есть еще английские и шведские, но их никто не видел.
– На «Радио-86РК» можно играть в Питона, Xonix, Tetris и «Клад» аж с 19 (!) уровнями. ZX Spectrum с 48 кб и магнитофоном для загрузки — Ikari Warriors и 7 частей Dizzy.

Про название текста. Вспомнились древнерусские летописи. Когда летописец доходил в своем труде до года, который не заслуживал, по его мнению, упоминания (т. е. никто не воевал, никого не убивал или не брал в полон, не строил городов или храмов и т. д.), он писал: «Тихо было…» Значит, ничего не произошло, времени как бы не было.

Этот текст — чтобы не было ощущения, что в нашем детстве «тихо было».

16 октября 2003 года

Книжные зарисовки

Thu, 11 Sep 2003 03:00:00 +0300

Читал на днях замечательную книгу о книгах (да-да, именно так) — Н. Смирнова-Сокольского «Рассказы о книгах». Профессионал-букинист середины ХХ века, собиравший редкие и антикварные издания (в основном специализировался на журналах XIX века) рассказывает занимательные истории о судьбах книг. Интересно необычайно!

Вообще мемуарная литература о книгоиздателях, книгопродавцах — предмет особенный. Там такие случаи рассказаны — никакому детективному автору и не снилось! Взять хотя бы записки А. Ф. Смирдина или М. В. Сабашникова — знающим людям эти фамилии многое скажут.

Буквально в начале «Рассказов о книгах» на глаза попадается следующая история. Приведу отрывок полностью.

Не так давно в Ленинграде мне удалось разыскать человека, пожелавшего расстаться с комплектами журналов «Современник» и «Отечественные записки» некрасовского периода. Эти драгоценные издания чрезвычайно громоздки — свыше двухсот объемистых томов. Кстати, именно эта громоздкость и принудила владельца расстаться с журналами.
Встал вопрос: как перевезти более двадцати полновеснейших пачек книг в Москву? Паковать в ящики, зашивать, сдавать в багаж?
Опытные люди сказали:
— Ничего этого не надо. Провезете с собой в вагоне. Только не заворачивайте пачки в бумагу, чтобы было видно — книги!
И, действительно, когда я, сопровождаемый шестью носильщиками, ввалился в вагон, мой, отнюдь не «ручной багаж», не только не вызвал ворчания или протестов пассажиров, а наоборот мне оказали всяческую помощь.
Пачки разложили по всем купе вагона, а попробовавшую что-то заметить проводницу седоусый полковник убедил одной фразой:
— Дорогая моя, да ведь это же книги! Вы не видите, что ли?

Вопрос к людям до двадцати: вам в полной мере ясны слова «Да ведь это же книги!»? Да, наверное, найдутся такие, но в основной массе это мнение можно считать устаревшим, да и седоусые полковники с подобными взглядами вымерли как вид. И подобных фанатов-библиофилов, ставящих на первое место не личное обогащение, а сохранение культурного фонда, почти не осталось.

Мне в детстве повезло — у нас дома была достаточно большая библиотека. Мой папа (потомственный кораблестроитель), озабоченный развитием отпрыска, покупал множество самых разных книг. Правда, подавляющее большинство их было по математике, физике и смежным областям, он же не подозревал, что вырастет отщепенец-филолог:-) Но с раннего детства книжные шкафы действовали на меня магическим образом — я часто рассматривал стоящие в шкафу корешки собраний сочинений, какие-то издания открывал и пытался читать. Что-то мне как бы случайно подсовывали — отчасти таким во многом неорганизованным образом проходило воспитание.

Надо вспомнить, что в 70-80-е, чтобы получить приличную книгу, ее надо было «достать». Любому цивилизованному человеку этот глагол применительно к книгам был бы непонятен, но другого слова не было. По всему городу стояли строительные вагончики на бетонных колесах, где за n-ное количество килограмм макулатуры была возможность получить талон на приобретение хорошей книги (нередко вкупе с такой же макулатурой, за которую человек платил деньги, а в следующий раз нес сдавать на вес — это называлось «в нагрузку»). Появилось даже такое новообразование — «макулатурное» издание — под ним подразумевалась действительно хорошая книга, которую ТАК было не достать.

Многие помнят также такое понятие, как подписные издания. В детстве в моей библиотеке было полное собрание «БМЛД» — Библиотеки Мировой Литературы для Детей (58 томов). Ни у кого из моих сверстников ее не было и быть не могло. Чтобы ее получить, в 1978 году моему отцу пришлось стоять в очереди на Литейном, 57 (надеюсь, питерцам среднего поколения не надо пояснять, что это был за магический адрес) в течение трех дней напролет. Представьте только: трое суток стоит в очереди окруженная кордоном милиции толпа мужчин, стоит за одну возможность: в ближайшие пару лет выкупить на свои деньги книги для собственных детей. Женщин там не было ни одной — толпа постоянно двигалась и последних просто выдавливали. Без шансов на возвращение. Отойти на секунду было невозможно: выйди — обратно пути нет. Люди мочились здесь же, но стояли за книгами для своих детей. Мама лишь ездила туда и через многие руки передавала еду и однажды очки — предыдущие сломали в давке.

Если бы я сегодня увидел своими глазами такое, я бы остолбенел в ужасе. Картина запредельно парадоксальная: люди готовы самоунижаться ради книг, только чтобы их дети читали? Что это — реализация принципа «мы в асфальт ляжем, но наши дети будут жить при коммунизме?» Или что-то другое?

Прошло время. Первые три курса института я занимался книжным бизнесом, хотя это, наверное, звучит громко. Просто на своем филфаке и в Публичной библиотеке на Фонтанке у меня были столики, где сидели продавцы; я привозил закупленную литературу, потом приезжал за выручкой. Книги были специфические: литературоведение, лингвистика, культурология, история, соответственный был и контингент покупателей, с которым мне тогда было общаться очень интересно. Период тот был полон как смешных и занимательных, так и грустных событий, но сейчас хотелось бы вспомнить о другом. «По роду службы» мне периодически приходилось приходить во многие дома и покупать у людей книги, преимущественно букинистику. И всегда перед ними мне было как-то не по себе — казалось, что я их как бы обкрадываю, лишая того, с чем они расставались на самом деле по своей воле. Люди, по большей части — в возрасте, снимали с полок книги, вытирали их, рассказывали их истории, листали напоследок и продавали мне. Как бы я ни спешил тогда, у меня не поворачивался язык прервать их — чувствовалось, что человек прощается с частичкой себя. Цена этих людей обычно не очень интересовала, они редко спорили. И каждый раз я чувствовал себя поганым книгопродавцем и преступником. Да, потом я эти книги продавал, но прибыль не окупала неприятного ощущения.

Тогда же я начал формировать свою библиотеку, благо, что возможностей для этого было много. Что-то покупалось впрок, что-то, как я сейчас вспоминаю, я по глупости пропустил, а сейчас эти издания уже не достать или они стоят запредельно дорого. Например, однажды я купил достаточно дешево полный комплект серии «Литературные памятники» (с 50-х по 90-е годы) и, оставив себе жалкие крохи, быстро продал.

Сегодня своя библиотека насчитывает... тут бы написать число, но просто не знаю — давно собираюсь составить каталог. Появлялись книги обычно одним и тем же образом — покупались. Взять у кого-то почитать книгу — ситуация нечастая. Странно: при достаточно уважительном отношении к книгам, все прочитанное обычно оказывалось испещрено карандашными пометками, а листы загибались в качестве закладок или интересных мест, к которым стоило вернуться. Этакий симбиоз пиетета и вандализма...

Обычно книга появлялась на полке, потом прочитывалась, потом ставилась на полку обратно. Прочитанная, она обретала какой-то особый статус «жизненной летописи»: я помнил, когда и где прочел ее, она становилась в полном смысле слова этапом жизни. Я даже мог не помнить ни слова из книги, но оставалось послевкусие, которое могло заставить раскрыть эти страницы вновь или водрузить на полку на «вечный приют». Выкинуть — рука не поднималась.

Вокруг них в каком-то смысле даже была организована жизнь. Нет, это не было самоцелью, просто так получалось. На предложение жены «Может, пойдем погуляем?» я с радостью отвечал: «Ага, пойдем сходим до Дома книги, может, что новое появилось». Жена со вздохом шла одеваться. Или однажды я, получив в школе зарплату, зашел по дороге в магазин, и купил там две дорогущих книги, которые давно искал. Жена ничего не сказала, поняв, что это бесполезно; на еду мы занимали в тот раз деньги у знакомых.

Некоторое время назад нам удалось переехать, и теперь есть отдельные спальня и кабинет (он же — библиотека). При въезде я всю ночь в течение 8 часов расставлял книги по полкам и был запредельно счастлив: впервые в жизни я не вбивал книги с разбега в полки, дугообразно выгибая их боковые доски, а расставлял спокойно. Не встает сюда — переставим, есть еще место — оставим. И еще можно было впервые поставить издания не по формату, а по тематике (раньше Маршак соседствовал с Лермонтовым, баховской «Чайкой» на английском и «Дон-Кихотом» издательства «Academia»). Настоящий же шок я испытал, когда, расставив все, как хотел, обнаружил еще 2 полки. Пустых! И у меня не было книг, чтобы туда поставить! Мое состояние тогда было близко к катарсису.

Такое отношение к книгам в каком-то смысле формирует и особенный взгляд на людей. И особенно на их дома. Попадаю в дом с евроремонтом, где посреди комнаты, в окружении кожаных диванов, на столике лежит небрежно открытый журнал Vogue — ничего не испытываешь к обитателям. Но квартира, где не было 40 лет ремонта, полная коммунальных комнат, в которых установлены набитые до потолка книжные стеллажи из простых струганых досок — наоборот, рождают симпатию. Понятно, что 40-летней давности ремонт — не самоцель, но это все же ближе, чем безкнижная финская мебель или итальянская кухня.

То же и в отношениях. Еду в метро, вижу, что симпатичная с виду девушка читает дамский роман (странное название, а где «джентельменские новеллы»?) — отвернусь. Снобизм? Пусть так. И наоборот: недавно в школьном буфете наблюдал 9-классника, продиравшегося через уже двухсотую страницу «Братьев Карамазовых» — как-то даже весело на душе стало. В общем, скажи мне, что ты читаешь, и я тоже скажу… что-нибудь.

А еще очень бы хотелось, чтобы мой ребенок тоже с ранних лет видел вокруг себя уходящие в потолок книжные шкафы, чтобы дом без повсеместных книг был бы для него аномалией. Тогда есть большая вероятность, что он вырастет полноценным человеком.

11 сентября 2003 года

Записки незаговорщика

Tue, 23 Apr 2002 04:00:00 +0300

С огромным удовольствием прочитал книгу Ефима Григорьевича Эткинда «Записки незаговорщика. Барселонская проза» (текст здесь) . Удивительная, прекрасная и бесконечно страшная книга. Это воспоминания одного из известнейших русских филологов ХХ века, интеллигентного, энциклопедически образованного человека, увлекательного рассказчика. Доктор филологических наук, профессор, почетный член трех немецких академий и Женевского Университета пишет воспоминания о себе и наиболее светлых людях нашего недавнего прошлого: об Ахматовой и Бродском, о Жирмунском, Гуковском, Эйхенбауме, Проппе, Заболоцком, Лозинском, Пастернаке.

Но при этом книга ценна не одними лишь воспоминаниями — это бесценный документ эпохи 70-х годах ХХ века. Здесь не говорится о «великих свершениях строителей коммунизма», в ней нет высокой бравурности и патетики, эта, официальная сторона жизни того времени, не находит места на страницах книги. Эткинд показывает читателю другой Советский Союз, страну всевидящего ока КГБ, всепроникающего страха и тотального безмолвия ее сограждан. «Мы рождены чтоб Кафку сделать былью...», — вспоминает Эткинд во время очередной «гражданской казни» и тут же добавляет, что до происходящего на его глазах беспредела не додумался бы даже такой пессимист, как автор «Процесса».

В чем же заключались прегрешения опального профессора, награжденного «общественностью» такими звучными ярлыками как «двурушник», «антисоветчик», «идеологический диверсант», «сорняк» и многими-многими другими? За что человека, преподававшего более 20 лет в Ленинградском Государственном Педагогическом институте, члена Союза писателей СССР вдруг лишают всех званий и степеней (сперва хотели лишить звания доктора наук, но, «разбушевавшись», отняли заодно и звание кандидата), изгоняют из писательской организации, фактически обрекают на вымирание, запретив публикации и преподавание в любом образовательном заведении? Что сделал этот «монстр», к которому так «милосердно» отнеслись соотечественники?

Ответ на этот вопрос поразил бы не только Франца Кафку, но и Ионеско с Беккетом. Их театр абсурда меркнет перед непостижимой для разума нормального человека философией советских «патриотов». Эткинд был одним из немногих, кто, в разрез с генеральной линией партии, осудил чехословацкие события 1956 и венгерские 1968 годов. Он был дружен с Александром Солженицыным, редактировал его произведения и хранил их дома. Она писал в одной из работ, что поэты первой трети ХХ века, лишенные, в силу социальных причин, возможности самовыражения, становились профессиональными переводчиками. Он, опять же в противовес «сознательной общественности», открыто выступил на суде над Иосифом Бродским, защищая последнего. Пожалуй, и все. У Вас сходятся в этом примере меры «преступления и наказания»? У меня лично нет.

По ходу чтения неизменно возникает вопрос: «Почему?». Но ответ так и не появляется, хотя автор неоднократно делает предположения, ищет разумную, логическую основу царящего вокруг безумия. Объяснение и не может появиться, его попросту нет. Явления, свидетелем которых стал автор, которые он наблюдал на примере сломанных судеб его друзей и знакомых, строятся на черной зависти бездарных писателей, лизоблюдстве коллег, серости и ограниченности партийных руководителей всех рангов, так называемых слуг народа. Размышляя над происходящим беспределом и причинах его появления, Ефим Эткинд с горечью замечает:

Как мощна Россия! Она сумела устоять, несмотря на все усилия правящей олигархии обескровить и обезинтеллигентить ее. Представим себе, какой была бы наша страна, если бы нас не убивали, не сажали, не гноили на Беломорканале! Если бы, например, на филфаке ЛГУ Владимир Яковлевич Пропп преподавал не немецкий язык (его сослали на грамматику!), а «морфологию волшебной сказки»; Максим Исаакович Гиллельсон не вкалывал на общих работах в лагере, а вел семинар по «Арзамасу» и русской эпиграмме; Юлиан Григорьевич Оксман не работал банщиком в одном из магаданских лагерей, а читал лекции о Белинском, Герцене и Гоголе... Они остановили гуманитарную науку, отлучили от нее последних интеллигентов в сталинские последние годы, а потом, в брежневские, отправили немногих уцелевших в изгнание — в США, в Израиль, в Европу...

Горькие слова, искалеченные судьбы, беспросветность дальнейшего пути... Но несмотря ни на что, Эткинд при любых обстоятельствах остается патриотом (теперь это слово можно употребить без кавычек) своей Родины. В своем «Заявлении для печати», адресованное иностранным корреспондентам, он пишет:

«... я верю в прогресс, в новую общественность, в рост гражданского самосознания. Я верю в то, что отбросить нашу страну на 25 лет назад не удастся никому».

Три года назад Ефима Григорьевича не стало. Книга, написанная в 1975 году во Франции, в 2001 выходит в России. В последние десять лет жизни Эткинду посчастливилось вновь почувствовать себя гражданином своей страны, ему вернули все незаконно отнятые степени и регалии, как бы безмолвно признав ошибочность тогдашних поступков. В России издаются (нередко впервые) его труды, они вновь входят в непременный инструментарий филологов и учителей-словесников. Помните, у Высоцкого:

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, —
Не скажу о живых, а покойников мы бережем.

Но счастливый ли конец у этой «сказки», можно ли считать, что мракобесие тридцатилетней давности — «дела давно минувших дней»?

К сожалению, вряд ли. И в современной истории мы видим множество происшествий, настораживающих людей, которые помнят события прошлых десятилетий: закрытие НТВ, замалчивание причин катастрофы «Курска». И кажется иногда, что вновь готовится подняться рука, разрешающая травлю очередного «неугодного», вновь надо думать о том, что можно говорить, а что нельзя. История, как известно, развивается по спирали, но движение у нее поступательное, стремящееся вперед, а не возвращающееся на прежние круги. Но чтобы понимать это, необходимо сохранить ПАМЯТЬ. И книга «Записки незаговорщика» не позволяет ЗАБЫВАТЬ.

23 апреля 2002 года