«О Володе Высоцком я песню придумать решил...» — когда-то спел покойный Окуджава. Многие «решали» — писали письма, стихи, воспоминания. Но только тогда, когда его уже не было. А когда был...

Помните цветаевский сборник «Мой Пушкин»? Странное, с одной стороны, название, с другой же — понятное. Пушкин — он действительно у каждого был свой. Предположу, что для людей, которым сегодня около 30 или более, очень понятным будет и словосочетание «Мой Высоцкий». Пусть и жил человек далеко от Москвы, пусть не видел живого ВВ, но слышал песни, смотрел фильмы, думал об этом человеке. И мне кажется, что такого рода воспоминания — достаточно дорогая и ценная «история повседневности», которая тоже составляет некий культурный пласт. Вот и мне в этот день не особенно хочется идти по привычной чужой колее — приводить тексты песен, рыться в воспоминаниях, клеймить недругов, ахать в восхвалении. Всего этого и так немало, а со временем будет еще больше.

Две тысячи третий год. 23 года назад Высоцкий умер. Значит, уже появилось целое поколение (одно ли?) молодых людей, которые не могут назвать себя его современниками. А ведь кажется, что было это только вчера. Но это еще понять можно. Труднее другое. В январе месяце услышал как-то по телевизору фразу, от которой меня всего передернуло: «В этом году Владимиру Высоцкому исполнилось бы 65 лет». О каком «бы» идет речь, этого «бы» не могло быть по определению. Высоцкого невозможно представить пожилым человеком — немощным, брюзжащим, самодовольно взирающим с высоты прожитых лет. Вопрос «Что было бы, если тогда не отказало бы сердце?» некорректен. Он просто не смог бы дожить до сегодняшнего дня — по ритму, темпу, силе, страсти. И многие это понимали уже тогда.

Думаю, людям поколения Высоцкого сегодня очень светло и печально смотреть фильмы с ним, слушать хрип его песен. Мой папа всего на полтора года младше ВВ. Для него «Баллада о детстве» — атмосфера первых лет с игрой в пристенок с крохоборами, кофточками с драконами и змеями, пленными немцами, на хлеб менявшими ножички, которые воткнутся в легкие, от никотина черные. Для него Насер, Мао ДзеДун, Никсон, Помпиду — не исторические персоналии, а современники. И он слушает песни Высоцкого как-то по-другому, чем люди более молодые. Мне интересно бывает за ним наблюдать, когда показывают кино или передачу с ВВ — кого он перед собой видит? Думает о себе молодом, ностальгирует по тому времени, вспоминает, что было с ним в тот момент, когда Высоцкий пел, играл, снимался, давал интервью или пил на кухне. Вряд ли это можно понять, можно лишь чуть-чуть почувствовать.

Наверное, примерно так же ощущают себя ныне живущие коллеги, друзья, современники Высоцкого — Золотухин, Дыховичный, Абдулов, Любимов, Демидова... Они состарились, заматерели, стали мэтрами, а он навсегда остался 42-летним Гамлетом, романтическим героем, который всегда будет выше, сильнее и честнее всех их вместе взятых. Горькое, должно быть, ощущение.

Здесь почему-то вспомнился эпизод из последнего, неоконченного романа Альбера Камю «Первый человек». 40-летний мужчина вдруг узнаёт, где похоронен его отец, и приходит на могилу. Но отец погиб в возрасте 20 с лишним лет, оставшись, по сути, юнцом. И взрослый сын говорит со своими навсегда юным отцом. То же — и у современников Высоцкого?

Когда я думаю о Высоцком, странным представляется течение времени. Каждый год в жизни человека бывает с чем-то связан. В 1982 я пошел в школу, в 1993 поступил в институт, в 2000 — в аспирантуру. А в 1975 — родился. Только почему-то каждый раз, когда я вижу где-то упоминание 1975 года, вспоминается, что этот год отмечен известными «Балладой о борьбе», «Балладой о времени», «Балладой о Любви», «Балладой о Ненависти». Текстами, которые учили жить (жаль, что эти слова стали омерзительно избитым штампом).

И вовеки веков, и во все времена
Трус, предатель — всегда презираем,
Враг есть враг, и война все равно есть война,
И темница тесна, и свобода одна —
И всегда на нее уповаем.

<...>

Чистоту, простоту мы у древних берем,
Саги, сказки — из прошлого тащим, —
Потому, что добро остается добром —
В прошлом, будущем и настоящем.

<...>

Свежий ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых воскрешал, —
Потому что если не любил —
Значит, и не жил, и не дышал!

<...>

Если путь прорубая отцовским мечом
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почем, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Может, отчасти поэтому я и в школу пошел работать, чтобы люди стали читать «нужные книги»? Может, есть в этом и его заслуга? Не знаю...

Не все песни Высоцкого мне нравятся, для меня он остался только великим трагическим актером. Блатные, шуточные песни — это не мой Высоцкий. Я люблю «Погоню» и «Старый дом», обе части «Охоты на волков», военные песни, морские, горные. Думаю, что если бы в анкетах существовал вопрос «Перечислите десять песен Высоцкого, которые вы бы могли назвать своими?», это могло бы заменить целый ворох других вопросов. Высоцкий — это индикатор любого человека, неприятие его творчества — не вопрос художественных или эстетических приоритетов, а вопрос порядочности. Вряд ли смог бы по отношению к кому другому сказать такое: «не принимаешь — для меня не существуешь». А вот с Высоцким — так и есть. Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Булгаков — это вопрос вкуса. Высоцкий — вопрос человеческого определения.

Странно смотреть на него на экране, ибо получаешь необыкновенное удовольствие, понимая, что он по сути своей был плохим актером. Плохим в высшей степени своего человеческого таланта. Он не был актером, лицедеем, он не умел с каждой новой ролью перевоплощаться во что-то новое. Он всегда играл только себя, и это «я» многократно перекрывало и режиссерский замысел, смазывало впечатление от остальных окружающих актеров. Вспомните «Место встречи» или «Маленькие трагедии», «Интервенцию» или «Вертикаль»... Кто вспоминается в связи с этими картинами? Всегда тот же самый Высоцкий.

С какой-то невероятной болью читаешь, что была запланирована роль Бени Крика из бабелевских «Одесских рассказов». Вы только представьте, что это был бы за шедевр? Нет, не дали снять, запретили. Кто, почему, за что? Нет ответа. Какое-то «высокое начальство», «они, сверху». Или не менее невероятный факт: когда Юнгвальд-Хилькевич снимал своих «мушкетеров», он пытался пробить на роль д`Артаньяна Высоцкого. Роль, ставшая главной в творчестве Боярского, который в этом амплуа просуществует потом всю жизнь. Если бы там был Высоцкий — что это было бы: такая же легкая приключенческая постановка или...? Что бы он смог внести в эту роль ? Возможно, был бы фильм более сильный, чем «Место встречи». Опять не пустили, запретили, глотку заткнули. Кто? — вновь нет ответа. Черт побери, когда же в этой стране введут статью за преступления в сфере культуры, отвечать за которые придется по всей строгости? Только и слышишь: «Время тогда было такое, все так поступали, что же делать было...» Нет, не все.

Я скачу, но я скачу иначе, —
По камням, по лужам, по росе.
Бег мой назван иноходью — значит:
По-другому, то есть — не как все.

Вспоминается «Нобелевская речь» Бродского:

«Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому».

От себя добавлю — к Высоцкому.

Неверна расхожая фраза: «он был любим народом» — он был любим людьми. Народ как тогда любил «Песняров» и Валентину Толкунову, так и сейчас млеет от «Рук вверх» и Баскова; а в «тот» июль умиротворенно смотрел Олимпиаду. Его любили именно люди. Люди поднимали в Набережных Челнах на руки автобус и несли, потому что в нем находился Высоцкий. Люди выбивали ему возможность выступить, взять в руки микрофон и гитару. Смотришь на видеозаписи концертов ВВ: камера скользит по залу, люди сидят и просто думают — без излишних эмоций, патетики и дешевых рукоплесканий. Люди вышли в кромешную июльскую жару 80-го хоронить человека (не помню, кто сказал тогда, смотря на многотысячную толпу: «Как же теперь умирать-то?»). И люди его потеряли.

Башлачев в 1985-м спел:

Не жалко распять, для того, чтоб вернуться к Пилату.
Поэта не взять все одно ни тюрьмой, ни сумой.
Короткую жизнь. Пять, шесть, семь кругов беспокойного лада
Поэты идут. И уходят от нас на восьмой.

За одиннадцать лет до него Высоцкий предчувствовал:

И из смрада, где косо висят образа,
Я башку очертя гнал, забросивши кнут,
Куда кони несли да глядели глаза,
И где люди живут, и — как люди живут.

Горизонт промахивая с хода, он умчался башку очертя. Но...

Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок
Для тебя я везу: ты меня и из рая ждала.

Поэтому можно ждать, и из рая тоже. Он обязательно вернется, он не может обмануть. Ибо если это неправда, тогда во что еще, черт возьми, верить?

25 июля 2003 года