Она бросила его 17 лет назад, и с самого начала он понимал, что это было именно так: не он сам от нее ушел, не она ему надоела, а именно она его бросила. Он сознавал это всегда, с того самого момента, когда это произошло, он всегда именно так рассматривал ту историю: он остался проигравшим, она — победила.

Юношеское оскорбленное самомнение долгое время рисовало в воспаленном воображении пестрые картины — подобно карапузу, создающему в песочнице мегаполисы будущего, он многократно прокручивал в памяти тот весенний вечер, когда ему, смотря прямо в глаза, сказали уничтожающее «Это всё». Он то представлял себя богатым и независимым, а ее — раскаявшейся в своей ошибке и наконец осознавшей, КОГО потеряла. То картина была другой: он, случайно проходя по темной улице, спасал ее от хулиганов и был награжден ее благодарностью. Иногда развязка была трагической: нож хулигана наносил смертельную рану, и он умирал у нее на руках, шепча заветное имя. Фантазии были одна сумасшедшее другой, но реальность от этого поколебаться не могла. Она бросила его. И никак иначе.

Сперва было очень тяжело. Он много пил и с большим трудом в конце концов сумел бросить. Он помнил, всегда сравнивал всех своих женщин с ней, не находил в них ни малейшего соответствия своему идеалу и быстро рвал только начинавшиеся связи. Искал, находил и вновь рвал.

Но постепенно жизнь расставляла все по местам: он рос и развивался, все дальше уходя от того времени. Все эти годы он не слышал о ней ни слова. С годами воспоминание не то, чтобы уходило, нет, оно присутствовало, но становилось каким-то более блеклым. Никогда не забывая о ней, он обращался к этой не самой светлой странице своего прошлого все реже и реже. В конце концов тот Идеал стал идеалом в прозаическом смысле — бесплотным, никак не соотнесенным с реальностью и вряд ли существующим. Боль ушла, ее образ стал чем-то из совсем другого мира. Хотел бы он ее проникновения в этот, существующий мир — он не знал.

У него к тому времени уже была жена, которую он действительно любил безо всяких «но». Был ребенок — прелестная картавящая девочка, которую он назвал, всем на удивление, Лидой, хотя никаких лид в его жизни раньше никогда не было. Просто, как только он увидел оруна со сморщенным личиком, принесенного из роддома завернутым в розовое одеяло, другого имени он представить не мог; жена пожала плечами, но ничего не сказала в ответ на такое непонятно откуда взявшееся имя.

И уже 17 лет. Разбирая старые бумаги, от которых в его небольшой квартире в последнее время не было продыху, он случайно нашел ее телефон. Долго смотрел на этот листок, с трудом припоминая, кому могла принадлежать эта вереница цифр. Вспомнил. Сперва решил без разговоров выкинуть, но остановился. Налил себе чаю, закурил, смотря на бумажку с телефоном, обжег себе пальцы догоревшей до фильтра сигаретой.

Позвонить? Зачем? Что я там услышу? Он прислушался к себе — ничего внутри не отзывалось ни болью, ни каким-либо желанием, все было холодно и спокойно. Что я ожидаю услышать? И на этот вопрос он ответа не нашел, лишь пепельница дымилась недотушенным четвертым окурком.

Сам не зная зачем, он все же протянул руку к аппарату. С улыбкой посмотрел на трубку, вспомнив стихи, которые когда-то писал.

Мне не набрать семи знакомых цифр,
Которые я помню и во сне,
Семерка знаков для меня не просто шифр,
А музыка, звучащая во мне.

Четыре, шесть, три, семь, — трубка упала,
Она сжигает руки до кости,
Я поднимаю чтобы бросить. Все пропало.
Я лишь шепчу заветное: «Прости!»

Ствол трубки с черной меткою потери,
И шнур, свиду похожий на петлю,
И бьюсь я в настежь запертые двери:
«Пустите, не могу, хочу, люблю!»

И знаю я, что будет страшно слышать
Твой голос с непонятным роем тем,
Я знаю, что стук сердца станет тише,
Но руки тянутся чтобы набрать привычных cемь.

Ничего подобного сейчас не чувствовалось, он накручивал на диске телефона совершенно чужой номер — а ведь когда-то мог его набирать из любого положения, в любом состоянии и с закрытыми глазами.

На другом конце ответили. В груди ничего не шевельнулось, хотя — он отметил это про себя — голос остался неизменным. Пара ничего не значащих фраз, ее предложение встретиться. Он был удивлен, даже не рассматривал этот вариант, но почему-то согласился. Завтра. В семь вечера. Единственное его условие: заведение, где можно курить — без этого в последнее время он чувствовал себя неуютно.

Он собирался приехать пораньше, чтобы, как сам думал, немного отдышаться: он не любил никуда спешить и никогда не опаздывал. Но как назло застрял в пробке, на светофоре мотор странным образом не заводился, потом препирательства с позади стоящими, осмотр поломки в машине (ничего не нашел)... В итоге ехал с задержкой в 25 минут.

Она назначила встречу! И я опаздываю! На столько! Однажды она ушла, когда я задержался на полторы минуты, хотя сама себе она позволяла и 40-50 минут, никак это не объясняя. Интересно, сейчас дождется? Он прислушался к себе, пытаясь понять, что он чувствует в ожидании предстоящей встречи. Нервозность? — нет. Нетерпение? — тоже нет. Любопытство? — и этого не было. Не было ничего. Обнаружилась лишь странная мысль о том, что сегодняшний вечер можно было бы провести как-то по-другому.

Она дождалась. Он издали заметил ее фигуру, выхватил ее взглядом из толпы и вышел навстречу. Начинал капать дождь и он с усмешкой припомнил: «Привет, дождливо этим летом...»

До оговоренного накануне вечером кафе они дошли молча. Она сделала один из самых дорогих заказов, и это сильно покоробило. Когда-то он безропотно сносил все ее причуды, воровал у родителей деньги, только бы она пошла с ним куда-нибудь «посидеть». Она съедала все принесенное и через пару минут, не прощаясь, уходила. Он оставался в слезах и долгах.

Две с половиной сигареты, остывший чай, недоеденное пирожное на тарелке. Четыре свечи, предназначенные, по-видимому, для создания уюта, но в реальности чадящие вьющимся дымком. Он только слушал и смотрел, о себе говорить не хотелось. Смотрел на руки, которые готов был когда-то упоенно целовать — сейчас видел лишь ухоженный маникюр, странно смотревшийся на фоне выступивших вен. Смотрел в глаза, констатируя лишь два потемневших зрачка под сильно накрашенными ресницами. Глядел на движущиеся губы, но видел лишь начинавшие появляться морщины и движущийся между зубами язык. Он отвернулся, было физически неприятно.

Разговор не клеился, общих тем не было. Паузы в разговоре становились все дольше. Взглянув на часы и бросив «Мне пора», он стал одеваться. Она также надела пальто, и они вышли наружу, дождь не переставал. Добежав до машины (вновь что-то не заводилось), перекидываясь малозначащими фразами, они ехали по вечернему центру. Куда? — не обсуждалось, но обоим было ясно.

Теперь она жила в двух комнатах коммуналки. Почему? — его не интересовало, он не спрашивал, она не говорила.

Глубокий вечер. Разбросанная по всей комнате одежда. Соитие было безудержным, но каким-то предельно тупым, звериным и беззвучным. Он не чувствовал ничего, просто фиксировал свою физиологию — три пика пронеслись в течение двадцати минут. Обессилев, он молча встал, собрал свои вещи и ушел, тихонько прикрыв дверь.

В голове крутилось давнее:

И в этот миг откроются Врата,
Но не Апостол меня встретит, и не Дьявол, —
А тень, бесформенная тень... И Пустота.
Расплата за мой Путь. За Дух. И за мой Разум.

По дороге он купил торт и цветы, придя, поставил это на стол. С улыбкой поцеловал спящую жену, написал «Я люблю тебя, дорогая. С добрым утром!» Погладил спящую дочь и вышел на лестницу. Ключей не взял, дверь хлопнула оглушительным раскатом на весь подъезд.

Выйдя на балкон своего пятнадцатого этажа, он обернулся с улыбкой чему-то неведомому и прыгнул вниз.

13 марта 2003 года