Пушкинский «Анчар» — одно из немногих стихотворений, которое я помнил еще с детских лет. Небольшой размер (всего 9 строф), необычный образ древа зла, не очень понятный мне тогда смысл отношений раба и господина... Думаю, что интерес к этому тексту в школьные годы был у многих: в нем заключалось что-то неуловимое, ускользающее от однозначного понимания.

Давайте почитаем:

В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит — один во всей вселенной.

Что такое анчар? У самого Пушкина название сопровождается сноской «Древо яда». В «Этимологическом словаре М. Фасмера» находим достаточно нейтральное определение: «ядовитое растение, соком которого смазывались стрелы». В принципе, это ничего не добавляет к пушкинской характеристике. Интереснее, на мой взгляд, то, что говорит «Толковый словарь Ушакова»: «древо Малайского архипелага с ядовитым соком». Итак, мы уже знаем, где анчар действительно существует, это не выдумка поэта, более того, место его обитания достаточно определено. Известно также, откуда сам Пушкин узнал об анчаре. В одном из журналов того времени (новиковское «Детское чтение для сердца и разума») был опубликован рассказ некоего путешественника Фурша:

«... на острове Ява произрастает ядоносное дерево, вокруг которого земля на 4 или 5 часов езды суха и не производит никаких плодов... За 6 часов езды вокруг сего ядовитого дерева не только люди жить не могут, но и никакого животного там не видали... государь этих мест посылает осужденных на смерть преступников за ядом, а они соглашаются на это, поскольку терять им нечего, в случае же удачи им не только даруется жизнь, но и назначается пожизненное содержание...».

Очевидно, что писать переложение яванских мифов Пушкин не собирался, для него анчар приобретал свой смысл. Конкретика (Ява, Малайский архипелаг) убирается, древо яда помещается в некое отвлеченное пространство, в «пустыню». Представление о пустыне для пушкинского времени (и более раннего) было несколько иным, чем сегодня. Для нас пустыня — это Африка, песок, бескрайние расстояния, нестерпимый зной. Но, как известно, на Руси всегда существовали аскеты, монахи-отшельники, которые назывались также пустынниками. Так что несколько веков назад понятие пустыни включало в себя лишь значение т. н. «пустого» места — где никто не живет и никто не появляется. Пустыней в данном случае могли быть и горы, и чаща леса.

Это отступление мне кажется важным, потому как, с одной стороны, на Яве песчаных пустынь не существует, т. е. не анчар изначально находится в пустыне (в сегодняшнем понимании), а все пространство вокруг него («вселенная») стало пустыней, безжизненным полем вследствие существования здесь анчара. И древо, «как грозный часовой, стоит один» в центре уничтоженного мира.

Исходя из этого, древо яда — слишком суженная коннотация, анчар в данном случае — это древо зла, древо смерти, это образ абсолютного зла, воцарившегося в мире. Само по себе зло не возбуждает ни положительного, ни отрицательного отношения — оно просто есть, точно так же, как есть добро. Как в реплике Воланда, обращенная к Левию Матвею:

... Ты произнес эти слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.

То, что Левий не находит, что ответить («Я не буду с тобой спорить, старый софист»), подтверждает правоту Воланда: не будь зла, никто бы не знал, что такое добро. Пушкин бесстрастен, он лишь сообщает факт: анчар есть, а жизни вокруг него нет.

На этом этапе художественное пространство стихотворения («вселенную» анчара, в которой ничего нет) можно представить так:

Читаем дальше:

Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила,
И зелень мертвую ветвей
И корни ядом напоила.

Яд каплет сквозь его кору,
К полудню растопясь от зною,
И застывает ввечеру
Густой прозрачною смолою.

К нему и птица не летит,
И тигр нейдет: лишь вихорь черный
На древо смерти набежит
И мчится прочь, уже тлетворный.

Пушкин объясняет причину воцарения зла в мире. Еще в первой строфе пустыня была «чахлой и скупой», а почва раскалена зноем: в мире нет воды. Затем указывается, что анчар вырос, питаемый ядом: «... и зелень мертвую ветвей / И корни ядом напоила». В мифологических представлениях символ воды (один из Первоэлементов) практически всегда соотнесен со спасением, жизнью, добром. Анчар вырос таковым, потому что в «день гнева» в мире было недостаточно добра, поэтому зло стало здесь властвовать безраздельно. И в этом мире нет теперь места ничему разумному и живому (птица, тигр), здесь может существовать только неуправляемый «вихорь черный», спонтанно разносящий яд анчара вокруг.

И если туча оросит,
Блуждая, лист его дремучий,
С его ветвей, уж ядовит,
Стекает дождь в песок горючий.

Влага приходит в мир, но он уже заражен, и добро, опоздавшее, случайное («блуждая») только усиливает существующее зло, растворяется в нем и усиливает его.

Однако до этого момента поистине апокалиптическая картина внушает максимум сожаление. Зло есть, но оно ограничено резко очерченными границами «вселенной» и не проникает за них — и тигр, и птица остаются живыми. Баланс добра и зла не нарушен, мир вне существует.

На этом заканчивается непосредственный рассказ об анчаре, действие переносится за рамки повествования первых пяти строф. Начинается новая история, причем, что характерно, с противительного союза «но». Что «но»? По всей видимости, все сказанное ранее было как бы предисловием к тому, что будет показано сейчас, ситуация серьезно изменится. В повествование включаются новые герои:

Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.

Очевидно, что в первой строке положение двух героев заведомо равное: человек и человек. Пушкин мог бы обозначить их различие, назвав господином и рабом или старшим и младшим. Но нет — они равны. Вследствие этого вторая строка кажется парадоксом: «Послал к анчару властным взглядом». Значит, первый человек по какой-то причине принимает на себя полномочия приказывать второму, посылать его куда-то. У Пушкина в черновиках данной строки были варианты: «властным словом», «самовластно», «равнодушно». Но окончательный вариант — властный взгляд — признак абсолютной и безоговорочной власти одного человека над другим: не нужно даже слова, достаточно только взглянуть, чтобы другой отправился выполнять волю. Что же случилось между первой и второй строкой, между означенным равенством и возможностью послать «властным взглядом»? Что послужило причиной появления власти, домирования одного над другим? Текст, на первый взгляд, молчит. Или поэт сам не знал ответа на этот вопрос и оставил на этом сюжетном отрезке смысловую лакуну? Так или иначе, по-моему, эта межстрочная пустота, как ни странно это звучит, является кульминацией всего стихотворения. То, что произошло в этом интервале, стало причиной последующей катастрофы.

Но так кажется лишь на первый взгляд. Посмотрите, что сделал второй человек в ответ на приказание — он «потек». Так можно сказать лишь об абсолютно безвольном существе, а не о человеке (вспомним шопенгауэровское: «Человек отличен от мира окружающего наличием личной воли»). Туманная ситуация межстрочной пустоты может быть если не определена, то реконструирована с определенной долей вероятности. В ответ на злую волю властного человека, которому нужно получить яд анчара, второй не смог ему ничего противопоставить. Наличие злой воли само по себе не вызывает отторжения — она так же присутствует в мире, как и древо смерти. Но распространять это зло или нет — это уже вопрос, выбор, который должен своим действием решить второй человек. Именно его послушание, безвольная покорность позволяют вынести разрушительный яд за пределы «вселенной» анчара:

Принес он смертную смолу
Да ветвь с увядшими листами,
И пот по бледному челу
Струился хладными ручьями.

Принес — и ослабел и лег
Под сводом шалаша на лыки,
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.

Здесь уже акценты расставлены более чем четко: раб и господин. Интересно, что Пушкину при работе над «Анчаром» необходимо было усилить впечатление о подавленной воле, точнее, о ее отсутствии у раба. Был такой черновой вариант:

Принес — и весь он изнемог
И лег он, испуская крики.
И умер смелый раб у ног
Непобедимого владыки.

Здесь есть и жалость к изнемогающему рабу, в окончательном тексте снятая нейтральным «ослабел и лег», и голос раба, который может выказывать неудовольствие, бунтовать, и раб назван «смелым». Все это Пушкиным в конце концов убрано — «потекший» не может испытывать ничего человеческого, он может лишь покоряться, вне зависимости от того, добра или зла покоряющая его воля.

В итоге, покорившись злой воле владыки, раб выносит «смертную смолу» за пределы «вселенной» анчара, откуда без посторонней помощи зло распространиться бы не могло. Под угрозу уже поставлен тот мир, где ходит блуждающая туча, где обитают птица и тигр, где могут существовать люди. Ареал действия анчара, превращения мира в «пустыню чахлую и скупую», расширяется.

Но со смертью раба, которая предрешена и которая вряд ли вызывает сожаление, действие яда древа смерти не прекращается, и зло распространяется безгранично:

А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.

Зло заполонило мир, превратив его в безжизненную пустыню, в центре которой стоит новый анчар — царь. Возвращаясь к вопросу о названии стихотворения — может, Пушкин потому и назвал его не «древо смерти», а «анчар», как бы предупреждая, что в источник зла (сочащегося яда, который несет гибель всему миру) может превратиться каждый, кто пожелает стать воплощенной гибелью? Ведь это гораздо легче, чем стать воплощенным добром — вот и в природе такого нет...

Кто же повинен в этой катастрофе? Раб. Один раб. Невозможность противостоять злой воле (она есть всегда), покорность привели к трагедии. По идее, поведение царя можно сопоставить с «вихрем черным» из четвертой строфы. Но там распространение зла не пересекает границ пустыни, там зло не направлено, а здесь стрелы царя «послушливые» — поэтому можно не сомневаться, что они найдут свои жертвы в соседских «чуждых пределах». Чахлой и скупой пустыней стал весь мир.

Стихотворение имеет вид притчи. Это текст современный, более того, вневременной. Каждый человек — «второй», и только от него зависит, повинуется ли он властному взгляду или сможет найти силы для сопротивления. Выбор есть всегда, и от этого зависит очень многое.

20 мая 2003 года