Три истории, как будто не связанные между собой.

Сюжет первый

Криминальная рубрика выпуска теленовостей. Обратилась в милицию старушка 78 лет от роду. Она получала пенсию в сберкассе, шла с ней домой, в подъезде на нее напали двое на вид 20-летних юношей, отобрали сумку с деньгами и, положив старушку на пол, долго месили ногами. На бабушке лица нет — камера гуляет крупным планом, голос за кадром сообщает, что открыт такой-то счет, на который можно перевести средства на операцию для старушки — ей требуется дорогостоящая лицевая хирургия. Человек в форме сообщает, что нападения хулиганов на престарелых женщин в последнее время участились, и советует быть осторожнее. Естественно, никто не пойман.

Сюжет второй

На выходе метро «Петроградская» стоит подросток (я бы сказал даже — мальчик) лет 14-15 — лопоухий, розовощекий, с голубыми глазками. Просто херувимчик, одна только незадача: сапоги-говнодавы, бритый затылок, на спине куртки «бомбер» огромная надпись «White Power» и свастика. К нему подходит взрослый парень (лет 25-30, обычно одетый, в толпе ничем не выделяющийся), перекидывается с ним несколькими фразами, после чего бьет подростка кулаком в лицо. Затем хватает осевшего на асфальт мальчика за шею и начинает бить головой о каменную стену дома. Тот орет как резаный, постепенно начинает хрипеть и захлебываться кровью. Врезав со всей силы еще пару раз ногой, «взрослый» оставляет лежащее тело на земле и скрывается в метро.

Сюжет третий

Полупустой вагон метро, на часах 00.15. Редкие пассажиры мирно посапывают илм читают — все как обычно. На «Технологическом институте» вваливается троица пьяных (или укуренных) бичей — лет 25 на вид. Веселые — сил нет!! В книгах про зону таких называют «ломом опоясанные». Или, другими словами, беспредельщики. Начинают орать матом, раскачиватся как павианы на поручнях, скакать по вагону. Народ безмолвствует — терпит. В руках одного — банка с каким-то джинтониковым пойлом, которую один буйный швыряет в проем вагона. Наполовину опорожненная, она летит, разбрызгиваясь на молчащих пассажиров. Бугаи о чем-то переговариваются, после чего один (видать, «центровой») вынимает свой прибор и начинает веером мочиться, заливая пол вагона и колени пассажиров. Поезд отъезжает от «Сенной площади». По какому-то импульсу (что это было — непонятно, никто не договаривался, не переглядывался, все произошло абсолютно синхронно) все восемь находившихся в вагоне мужчин встают и молча направляются в сторону весельчака. Ваш покорный слуга тоже оказался в этой компании, причем потом вспомнить, о чем я думал тогда, не удалось. Бугаи здоровые, но в ситуации «восемь против троих» это не так важно. Веселому писуну агрегат сразу же отбили ботинком, остальные двое через пару секунд тоже легли на пол. Как потом вспоминал, ситуация невероятно странная: восемь человек совершенно молча, без малейшего проявления хоть какого-то чувства на лице стояли и забивали орущих в ужасе людей (если тех можно так назвать). Убили бы? Вполне возможно, причем не моргнув глазом — били с сумасшедшим остервенением.

Спасла тех троих внезапно распахнувшаяся на «Горьковской» дверь — единственный из них, кто еще мог стоять на ногах, осыпаемый несдерживаемыми ударами, сумел-таки выволочь «корифанов» из этого проклятого вагона. Один уже не шевелился. Двери закрылись. Восемь человек посмотрели друг на друга, не сказали ни слова и сели на свои места. Женщины, наблюдавшие за чрезмерно жестокой сценой, тоже молчали. До «Петроградской» никто не проронил ни слова.

---

Вот такие сюжеты. Что их все объединяет? Два ублюдка, сторожащие бабушек из сберкасс, милый мальчик, одевшийся в «страшное» облачение, три нелюдя в ночном метро… Всех их объединяет одно: они — все по-разному — но перестали быть людьми, вышли за грань. Во всех трех случаях они совершили то, что выводит их за сферу действия законов человеческих, законов понимания, прощения, милосердия. Бить ногами по лицу престарелую женщину нельзя — если это непонятно, то объяснять что-либо бесполезно — надо убивать. Если нацепил фашистский крест и вышел с этим на улицу, тем самым демонстративно плюнув в лицо 27 миллионам мертвых и немногим оставшимся живым — сфера охраны человеческих законов на тебя не распространяется. Дошел до того, что оказался в состоянии мочиться на людей только потому, что «а чё эти людишки смогут поделать?» — никакого сострадания это существо (ну не человек же!) не заслуживает.

Что интересно, с точки зрения официальной юриспруденции первые два случая могут интерпретироваться как «хулиганство» (небольшой грешок), а милый паренек-скинхед вообще неподсуден — так, дитятко развлекается, мода такая тинейджерская… Терпимо и толерантно.

Можно, конечно, рассуждать, что у двоих бедолаг не было другой возможности прокормить свои бедствующие семьи и неразвитая инфраструктура молодежной занятости и досуга толкнула их на преступный путь. Или мальчонка: злой и страшный дядька обманул невинного, побрил наголо, напялил курточку со свастикой, а бедолагу так жестоко обидели. Он ведь не знал! Да и троица в метро — наши ребята, просто миляги! Ну выпили, а закусончика мало было, с кем, мол, не бывает?

Нет. Есть ситуации, в которых причины рассматривать не надо, один факт совершения таких поступков перечеркивает право называться человеком. И тогда уже можно поступать как угодно.

P.S. Рассказ Юрия Яковлева «Тяжелая кровь». Повествование ведется от лица матери, потерявшей на войне сына.

Однажды мы шли с ним по городу. У базара на длинной скамейке сидело человек пятнадцать солдат. Вытянув ноги, они грелись на солнышке и перебрасывались словечками. Когда мы проходили мимо, гитлеровцы бесстыдно уставились на меня. Я почувствовала на себе липкое прикосновение их взглядов. Сына передернуло. Он сильно сжал мою руку и долго шел молча. Потом спросил:
— Мама, ты могла бы убить человека?
— Господь с тобой!
 — Я испуганно посмотрела на сына. Его спокойствие испугало меня. И я спросила:
 — А ты мог бы?
Он ответил:
— Нет! Человека нет, но фашиста…
В нем что-то созревало. Проходила какая-то скрытая работа. Что-то погибало, что-то рождалось. Он готовил себя к страшному и неизбежному.
— Я прошу тебя, мой мальчик… Освободись от этого.
Он опустил голову.
— Ты не знаешь еще, что такое опьянение кровью, — продолжала я. — Вокруг слишком много легкой крови.
— Что такое легкая кровь? — спросил он.
— Безнаказанная… Сперва человек страшится ее. Потом становится к ней равнодушным. Потом входит в раж и начинает пьянеть от крови.
— Как тигр?
— Может быть, пострашней тигра. В человеке просыпается существо, разумно жаждущее крови, двуногий тигр — фашист.
— Я понял тебя, мама. Я это чувствовал, но не мог понять. Теперь я понял — их надо убивать, как тигров-людоедов. В Индии на тигров, отведавших человеческой крови, идут целыми селениями.
Я испугалась его слов. Сама не желая того, я навела сына на мысль, от которой хотела его уберечь. Мне стало не по себе. Я попробовала дать отбой — ничего не вышло с отбоем.

Я не знаю, подтверждает или опровергает высказанное мнение постскриптум. Просто иногда от самого себя становится страшно…

9 февраля 2004 года