В июне 1841 года, за несколько месяцев до смерти, 27-летний Лермонтов пишет балладу «Морская царевна». Для кого-то 27 лет — расцвет молодости, для Лермонтова же — этап зрелого творчества. Уже написаны «Парус», «Выхожу один я на дорогу», «Дума» и многие другие стихи, подтверждающие, что перед нами вполне сформировавшаяся натура со своим субъективным мировосприятием. После таких шедевров простоватый сюжет «Царевны» выглядит по меньшей мере несерьезно.

---

В море царевич купает коня;
Слышит: «Царевич! взгляни на меня!»

Фыркает конь и ушами прядет,
Брызжет и плещет и дале плывет.

Слышит царевич: «Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Вот показалась рука из воды,
Ловит за кисти шелко́вой узды.

Вышла младая потом голова,
В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;
Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»
За косу ловко схватил он рукой.

Держит, рука боевая сильна:
Плачет и молит и бьется она.

К берегу витязь отважно плывет;
Выплыл; товарищей громко зовет:

«Эй, вы! сходитесь, лихие друзья!
Гляньте, как бьется добыча моя…

Что ж вы стоите смущенной толпой?
Али красы не видали такой?»

Вот оглянулся царевич назад:
Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит, лежит на песке золотом
Чудо морское с зеленым хвостом.

Хвост чешуею змеиной покрыт,
Весь замирая, свиваясь, дрожит.

Пена струями сбегает с чела,
Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;
Шепчут уста непонятный упрек…

Едет царевич задумчиво прочь.
Будет он помнить про царскую дочь!
                                                                           1841 г.

---

Сюжет, поданный вне поэтической формы, выглядит почти банальным: царевич, купая коня, услышал голос, поплыл на него, схватил звавшую его русалку, вытащил ее на берег, она превратилась в чудовище, царевич бросил ее и уехал восвояси. Что же тут особенного, неужели это текст периода создания «Пророка»?

Эта мысль была отправной, когда я решил внимательнее присмотреться к стихотворению. Забегая вперед, скажем, что «банальным» сюжетом дело не ограничивается, «Морская царевна» на самом деле является своебразным, философским примером поздней лермонтовской лирики.

На первый взгляд, темой стихотворения может быть обозначена тема любви.

«Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Синие очи любовью горят...

Но остальной текст опровергает первоначальное предположение. В словах царевича «Добро же! постой!» звучит скорее угроза, нежели нежность. Рука у царевича названа «боевой», сам он называет вытащенную на берег русалку «добычей». Перед нами разворачивается тема борьбы, противоборства, поединка, но никак не любви.

Присмотримся повнимательнее, как представлены события в стихотворении.

В море царевич купает коня;
Слышит: «Царевич! Взгляни на меня!»

Что за «море», где царевич купает коня? Очевидно, что на начало стихотворения герой находится на мелководье, где до него и доносится голос из воды. Вторая строфа гласит:

Фыркает конь и ушами прядет,
Брызжет и плещет и дале плывет.

Создается впечатление, что в тексте что-то как будто пропущено. Царевич только что услыхал голос и сразу же бросился в воду, поплыл на звук. Мы знаем, что неподалеку от него, на берегу, находится его свита — товарищи, к которым он обратится, когда вернется с русалкой на берег. Что по идее должен делать царевич в таком случае: попытаться выяснить, определить источник звука, возможно, послать кого-либо из слуг на проверку, а уж потом решать, бросаться ли в воду? Как же можно объяснить его странное поведение? Есть предположение: царевич как будто знал о том, что голос раздастся, он, скорее, явился для него не неожиданностью, требующей выяснения, а известным событием, которое должно совершиться. Голос из воды был неким сигналом для него, по которому царевич бросается в воду. Назовем этот момент гипотетически «вызовом на поединок».

Слышит царевич: «Я царская дочь!
Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Мы понимаем, что перед нами русалка, которая заманивает царевича, чтобы обольстить его, а затем умертвить. Это «приглашение на казнь» облечено в форму любовного зова, который призван обмануть царевича. Но, как мы видим, герой не поддается подобному обману, он знает, чем грозит ему подобный зов. Обратим внимание на изначально заданное равенство героев: стихотворение называется «Морская царевна», в самом тексте указывается на это: «Я царская дочь!», герой тоже обозначен достаточно однозначно: царевич. Персонажи поставлены в равное положение, и «поединок», на который «вызывает» царевича русалка, не предполагает однозначного исхода.

Интересно, что лишь в третьей строфе царевич осознает, кто был на самом деле источником голоса: морская царевна, русалка. Только в третьей строфе она открывается герою, понимая, что для него это ничего не изменит, ибо он находится в ее стихии, а следовательно, в ее власти. Возникает вопрос: а во второй строфе царевич прыгал в воду, не зная точно, кто его противник? Как это ни парадоксально звучит, но по тексту стихотворения мы должны ответить «да».

Четвертую, пятую и шестую строфы рассмотрим вместе, ибо они тематически сочленены:

Вот показалась рука из воды,
Ловит за кисти шелковой узды.

Вышла младая потом голова;
В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;
Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Интересно заметить, что, поняв, что перед ним русалка, грозящая уволочь его на морское дно, царевич тем не менее не поворачивает назад: он продолжает свой путь.

В течение этих трех строф царевич приближается к источнику доносившегося голоса — сперва показывается рука, потом голова морской царевны, затем уже мы различаем синие очи. Обратим внимание на лексику, сопровождающую описание царевны. Она красива: голова названа «младой», ее венчает коса с вплетенной травой, «синие очи» (архаичное, возвышенное описание) любовью «горят», брызги на шее сравниваются с драгоценным жемчугом. Русалка находится в своей стихии, здесь она прекрасна.

Но при этом мы замечаем глагол, которым обозначено действие царевны: «ловит». Он не соответствует величаво-прекрасному обликом царевны, выдает ее настоящее стремление — она резко хватает поводья коня, чтобы увлечь его с седоком на дно. И царевич это замечает:

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»
За косу ловко схватил он рукой.

Знаменательно, что царевич не высказывает свои эмоции вслух, он только «мыслит», дабы не спугнуть будущую добычу. Именно в этом месте тема противоборства окончательно оттесняет предполагавшуюся ранее любовную линию, становится доминирующей. Еще интересно, что герой хватает царевну за косу, что несет в себе символический подтекст «полонения» (плененения) девушек, захваченных во времена войн, набегов. В указанных словах царевича сквозит скрытая угроза, ожидание борьбы, он оказывается подготовлен к поединку, который и разворачивается в следующей строфе:

Держит, рука боевая сильна:
Плачет и молит и бьется она.

Перед нами даже не борьба, а недолговременное покорение морской царевны. Герою надо покорить русалку, сломить ее волю, чтобы в следующей строфе беспрепятственно плыть с ней к берегу.

К берегу витязь отважно плывет;
Выплыл; товарищей громко зовет.

«Отважно» плыть к берегу может только победитель, торжествующий от сознания своей победы. О царевне уже ни слова, она только добыча. И ему необходимо признание окружающих — именно поэтому он зовет товарищей.

«Эй вы! сходитесь, лихие друзья!
Гляньте, как бьется добыча моя...

Что ж вы стоите смущенной толпой?
Али красы не видали такой?»

Герою важно показать вытащенное на берег «чудо морское», он горд своей победой. Обращают на себя внимание взаимоотношения между царевичем и его товарищами: они не сводятся в формуле «господин-слуга», скорее, он воспринимает их как равных. И от этого его желание выглядеть первым среди равных становится значительнее, нежели в ситуации красующегося царевича.

Легко объяснить смущение друзей — желая разделить радость победы героя, они не понимают причины торжества. Перед ними морское чудовище, которое видит и сам царевич, оборачиваясь:

Вот оглянулся царевич назад:
Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит: лежит на песке золотом
Чудо морское с зеленым хвостом;

Хвост чешуею змеиной покрыт,
Весь замирая, свиваясь дрожит;

Пена струями сбегает с чела.
Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;
Шепчут уста непонятный упрек...

Метаморфозу с морской царевной Лермонтов описывает удивительно. Торжество царевича оборачивается ужасом при виде представшей перед ним картины. Его победа оказывается пирровой. Переход от одного состояния к другому происходит через оборот назад: «Вот оглянулся царевич назад». Семантика оборота, взгляда назад, сложившаяся в мировой культуре, обладает ярко выраженной отрицательной коннотацией (ср. миф об Орфее и Эвридике, о жене библейского Лота, о фольклорном оборотничестве и др.) Здесь оборот также не приносит ничего хорошего: царевич видит ужасную картину. Интересно вновь обратить внимание на лексику, описывающую царевну, но теперь в ином качестве. «Чудо морское с зеленым хвостом» невыгодно контрастирует с фоном, на котором оно представлено («песок золотой») — что еще более подчеркивает его уродство. Само слово «чудо» означает что-то непонятное, неопределенное, незнаемое и, как следствие, чужое, враждебное (ср. «Чудо-юдо, рыба-кит...»). Хвост — непременный атрибут русалки, который, что примечательно, не акцентируется при первом описании, наводит на мысль о принадлежности чуда к нечистой силе. Разворачивающееся описание позволяет наделить «чудо» хтоническими признаками: «змеиная чешуя», хвост «свивается» подобно драконьему.

Чудовище умирает, и очи, которые были синими и горели любовью, оказываются одеты в «смертельную мглу», «бледные руки» подчеркивают мертвенность существа. Какой непонятный упрек шепчут уста чудища? Ответ очевиден: это укор царевичу, выволокшему русалку на берег и обрекшему ее на погибель. В современном значении здесь слово «непонятный» означает скорее «неслышимый». Эта строфа примечательна с позиции синтаксиса — она оканчивается многоточием, что подчеркивает, с одной стороны, недоговоренность (чудище, умирая, не все успело сказать), с другой, — обрыв (в данном случае — жизни чудовища).

Последняя строфа показывает нам едущего прочь и задумавшегося царевича:

Едет царевич задумчиво прочь.
Будет он помнить царскую дочь.

Странный конец. Непонятный. На первый взгляд, финал четко определен: царевич победил, чудовище умерло, герой уезжает прочь. Но с другой стороны, остается ряд нерешенных вопросов. О чем недоговорила умирающая русалка? Почему царевич едет «задумчиво», о чем он думает? Как «будет он помнить царскую дочь» — как результат победы, как увиденный ужас или станет размышлять о причинах случившегося преображения прекрасной девы в чудо морское? Вопросы остаются без ответа, финал стихотворения как будто является открытым.

Чтобы попытаться на них ответить — перейдем от сюжетного плана стихотворения к композиционному.

При первом взгляде на текст «Морской царевны» бросается в глаза необычное графическое решение стихотворения: оно состоит из 17 двустрочных строф. Нельзя сказать, что это обычно для поэзии Лермонтова и для лирики первой половины XIX века, в общем.

Мы не зря в начале анализа указали изначальное равенство двух героев стихотворения: царевича и морской царевны. Представим их отношения в виде схемы передвижений героев в художественном пространстве стихотворения (цифры на схеме обозначают номера строф):

Оговоримся, что для анализа отношений этих стихий, мы рассматриваем героев стихотворения — царевича и царевну, как персонификации этих стихий.

Если условно разделить текстовое пространство на две части «Море — Суша», то первая строфа иллюстрирует пограничное состояние этих стихий: главный герой купает коня на мелководье — месте, принадлежащем одновременно и морю, и суше (1). Они находятся в равновесии и разъединенности по отношению друг к другу.

Затем «море» в лице царевны бросает «суше» вызов, который та (царевич) принимает (2). Она внедряется в чужое, опасное для нее пространство (3,4,5,6), и исход намечающейся борьбы, кажется, будет более успешным для «моря». Но даже на чужой территории «суша» ведет себя достаточно агрессивно (7) и побеждает (8). Весь путь, проделанный царевичем за восемь первых строф, он преодолевает за половину девятой, вторая часть девятой строфы разворачивается уже в родной стихии героя — на суше. Больше действие в «море» не переходит, оставаясь на суше. Герой обращается к товарищам и оглядывается в сторону «моря» (10,11,12), таким образом вновь поворачиваясь лицом к другой стихии. 13, 14, 15, 16 строфы фиксируют увиденное им, после чего он уезжает за границу повествования, вглубь «суши» (17).

На схеме отчетливо заметно, что, начинаясь с пограничного положения (нулевого), нахождение героя в двух пространствах (море-суша) абсолютно зеркально: из семнадцати строф — восемь с половиной происходит в море, восемь с половиной — на суше. Этот принцип соблюден вплоть до буквы. Еще раз девятая строфа:

К берегу витязь отважно плывет (море)

Выплыл; товарищей громко зовет. (суша)

Уравновешенность, баланс стихий в стихотворении абсолютен. При попытке преодоления, доминирования одной стихии над другой, итог оказывается пессимистичным: царевич, покоренный русалкой, погибает (ср. лермонтовское стихотворение «Русалка»), царевна, вытащенная на берег, также находит свою смерть.

Только в балансе, в гармонии могут сосуществовать две стихии, две противоположности, и лишь тогда они прекрасны. Попытка преодоления одного другим ведет к неминуемой катастрофе. Возможно, поэтому царевич едет «задумчиво» прочь, и с этой точки зрения «будет он помнить про царскую дочь?»

5 апреля 2003 года